Персе
третий радующийся
очень тепло отношусь к балканской литературе, особенно к периоду её развития с пятидесятых годов и до начала тысячелетия, а больше всего люблю павича.
визуалист, он пишет лёгкими, объёмными образами, которые nonetheless подчас сложны для трактования вне языковой среды автора. однако из всех сербских и не очень писателей, на мой взгляд, павич ближе всего к нам. не зря он, как набоков, любил онегина и великолепно владел русским языком. обожаю эту фотографию, может, я проецирую, но у него здесь замечательно светлый взгляд и добрая, с хитрецой, полуулыбка :heart:.

хотя классикой считается "хазарский словарь", выложу отрывок из другой его книги, который можно читать как самостоятельный рассказ, и было бы смешно, если б не было так грустно.

ПОТЕШНАЯ ИСТОРИЯ О ФЕДОРЕ АЛЕКСЕЕВИЧЕ РАЗИНЕ.

В сталинские времена жил-был в Москве один видный математик. Звали его
Федор Алексеевич Разин. Когда-то он был красавцем и прекрасно пел, теперь же
ему было не до песен, у него был полный рот иссохших зубов, а улыбка,
подобно откушенной краюшке, еле-еле держалась в левой половине челюсти.

Как это иногда бывает в жизни, поражения его врагов в области
математики были использованы другими коллегами; собственные же его поражения
обернули в свою пользу его друзья. Бог знает, с каких времен в университете,
все еще крепкий, хотя и одной ногой шагнувший в старость, он любил
говаривать:

"Теперь каждому сопляку, изволите ли видеть, пятьдесят лет!"

До крайности нескладньш в жизненных делах, отец нашего Атанаса Свилара был явно
не от мира сего и до такой степени погружен в математику, что по всей Москве
ходили изречения профессора Разина, вроде следующего: "Хорошее вино должно
оставлять во рту терпкий вкус математической ошибки".

Так вот, в одно прекрасное утро Федора Алексеевича Разина посетил в его
кабинете совершенно незнакомый ему человек. В руках у него была колода карт
из тех, что делаются по изображениям святых на иконах Он разложил их по
столу Разина, причем первым вышел Николай Угодник; потом бросил святую
Параскеву Пятницу, святого Илью Громовержца и остановился на Святом Духе.
Затем посетитель, человек совсем молодой, сообщил, как бы мимоходом, что
огромный международный авторитет профессора налагает большие обязанности на
всех, в том числе и на самого Федора Алексеевича. И без малейших обиняков
предложил Разину вступить в коммунистическую партию. Собравши одним
движением со стола все карты, кроме святого Николая, он заключил,
придвинувшись к Федору Алексеевичу вплотную:

-- Любое дело должно отлежаться. Если за ночь оно подойдет на дрожжах,
как тесто, значит, оно поспело. Твое дело созрело, и его надо печь. Возможен
широкий международный отклик...

Профессор отнекивался, что, мол, он не разбирается в таких вещах, да и
немолод уже, что все его время поглощает научная работа на кафедре, но все
было впустую. Гость громко отхаркался, хотел было плюнуть посреди кабинета,
передумал, проглотил, но потом не выдержал и все-таки размазал ногой по полу
свой несостоявшийся плевок.

-- Мы тебе это припомним, -- добавил он, -- мы ничье время не убиваем.
У нас и так хватает чего убивать. -- Он забрал Николая Угодника и вышел.
Федора Алексеевича вступили в партию, и вскоре он получил приглашение на
свое первое собрание.

За ним зашел факультетский швейцар, маленького роста человечек, у
которого вечно слезился левый глаз, ровесник профессора и, можно сказать,
приятель. Они вошли в длинный коридор, заполненный стульями и табачным
дымом, таким густым, что его можно было расчесывать. Они уселись, и собрание
началось. Профессор, чья методичность и организованность в работе вошла в
пословицу, сразу же принялся записывать каждое слово. Он закидывал ногу на
ногу и записывал, вертя кончиком ботинка. Так же он вел себя и на двух
последующих собраниях, а на третьем попросил слова. Поняв за истекшее время,
что именно ожидается в данный момент от организации, к которой он с недавних
пор принадлежит, он дома разработал систему необходимых мер, которые
следовало бы применить, чтобы достичь желаемого результата. Как математик,
он знал, что в жизни за каждый день красоты надо платить днем уродства. Все
свои выкладки он перенес в математические формулы, диктовавшие определенное
решение путем неумолимой логики цифр.

По дороге на собрание он купил себе пирожок, ибо на работе сильно
проголодался, засунул его в карман и направился в знакомый коридор.

Разумеется, он уже успел понять, что инвентарь светлого будущего, в
сущности, переброшен из подвалов прошлого: тяжеленные тюки давно забытого,
истлевшего и гнилого старья были доставлены на новые, еще необжитые места. И
он сказал об этом на собрании своим неиспорченным языком цифр, подчеркнув,
что то, чего требуют товарищ А из комитета и уважаемый товарищ В из
обслуживающего персонала, не может в результате принести С (как они того
ожидают), но принесет У, и в соответствии с этим, чтобы получить желаемое С,
необходимо и логично было бы изменить как раз то, что они... В общем, тот,
кто хочет изменить мир, должен быть хуже этого мира, иначе ничего не выйдет.

На этом месте, посреди незаконченной фразы, его прервал чей-то робкий
голос из первого ряда:

-- Извините, товарищ профессор, можно у вас попросить кусочек пирожка?
-- Кто-то соблазнился притягательным ароматом пирога с луком, исходившим из
профессорского кармана.

Разин слегка запнулся, вытащил из кармана пирог и передал его швейцару
(ибо это он попросил пирожка), но впечатление от его выступления было уже
нарушено. И пока профессор через пень-колоду склеивал конец своей речи,
чья-то рука настойчиво потянула его за полу пиджака и заставила сесть. Это
снова оказался швейцар.

-- У вас есть деньги? -- спросил он шепотом, как только профессор
опустился на стул рядом с ним.
-- Что-что?!
-- Федор Алексеевич, есть у вас с собой деньги?
-- Есть немного... а вам зачем?
-- Ни о чем не спрашивайте. Возьмите-ка, только так, чтобы никто не
заметил... Здесь тридцать рублей. Слушайте меня внимательно. Говорю ради
вашей же пользы. Не вздумайте отсюда идти домой. Только не домой. Домой вам
вообще больше нельзя. Ни за что! Никогда. Езжайте прямо на Рижский вокзал
или еще на какой другой и берите билет на первый уходящий поезд. На какой
угодно. Не выходите, пока не доедете до конечной станции. Чем дальше
проедете, тем лучше. Там можете сойти. Никому не говорите, кто вы есть. А
потом уж как придется... Небо вас укроет, а ветер завтрак принесет...
Уходите сейчас же...

Федор Алексеевич, который не много понимал в земных делах, накинул
пальто, подбитое ватой, и последовал совету приятеля.

На третий день пути, совсем оголодав, засмотревшись на утренний пейзаж,
точно вином нарисованный на стекле вагонного окна, он сунул руку в карман и
нащупал там пирог. Тот самый, который швейцар у него попросил и который
незаметно опять засунул ему в карман. Пирожок пришелся как нельзя впору, что
лысому шапка, но не успел он в него вцепиться зубами, как раздался свисток
кондуктора, вырвавший у него изо рта недоеденный кусок, и все стали
выходить. Это была конечная станция. "Русскому человеку только в дороге
хорошо", -- со страхом подумал Федор Алексеевич. Он вышел из вагона и нырнул
в бесконечную тишину, которая постепенно нарастала с каждой верстой,
отдалявшей его от Москвы. Он ступал по снегу, глубокому, как тишина, и
смотрел на домики, подвешенные за трубы на своих дымах, приколоченных к
невидимому небу, точно колокола на колокольне. Сипло скулил привязанный пес.
Он топтался на ветке дерева, словно птица, потому что короткая цепь не
позволяла ему сделать себе логово в снегу.

Разин огляделся вокруг. Идти было некуда, делать нечего. Все было
занесено снегом, а в то время в России гостиниц не было даже и в Москве, а
здесь и подавно. Здесь через пять минут от человека остаются только зябнущие
уши. Он заметил у какой-то двери прислоненную к ней лопату и, ни о чем не
думая, просто чтобы согреться, стал разгребать снег.

Становилось все морознее, так что и губы страшно было облизнуть, но
поскольку, как уже было сказано, Федор Алексеевич был силен, а системы в
работе ему было не занимать, дело продвигалось как нельзя лучше. Он не
только разгреб полутораметровые сугробы, проделав дорожку к дому, от
которого начал, но и принялся теперь под прямым углом к ней очищать проезжую
часть. Это занятие привело его к заключению, что вечность и бесконечность
несимметричны друг другу, и он забавлялся, пытаясь проверить сию мысль
математическим путем. По дороге он смел наносы с какой-то витрины и заметил едва заметное
объявление. Дыша в стекло, он прочитал:

ФОТОГРАФИРОВАНИЕ ДУШИ В ТРЕХ ИЗМЕРЕНИЯХ. РЕНТГЕНОСКОПИЯ СНОВ.



Заказы принимаются за семь дней. Проводится генеральная репетиция.
Пользуются спросом сны. всех форматов, как цветные, так и черно-белые.
Особый гонорар выплачивается за успешно снятые воспоминания, пригодные для
воспроизведения. Звукозаписи детских снов будут приобретаться по особо
льготным ценам и распространяться среди коллекционеров.

Разин заволновался. Он почувствовал, будто невидимая рука стерла у него
с лица брови, усы и уши, и уже взялся было за ручку двери, но тут заметил
под невероятным объявлением приписку карандашом:

Мастерская по меньшей мере закрыта.

Разин улыбнулся с облегчением, но от этого мороз ворвался в горло, и
ему пришлось срочно продолжить работу. К полудню он добрался до центральной
площади, и тут его заметили.

Жители городка сразу сообразили, что перед ними -- лучший чистильщик
снега с тех пор, как снег начал выпадать в этих краях, и отвели его
прямехонько в городскую команду по поддержанию чистоты на улицах. "Взялся
неведомо откуда какой-то неизвестный, -- сказали они, -- но с лопатой
обращаться умеет". Ему дали чай, сахар и чайную ложечку, правда Дырявую и с
ручкой, вывернутой так, точно кто-то обладающий огромной силой попытался
выжать из этой несчастной ложки слезу, чай или каплю масла.

Разин пригрелся у печки и немало изумился, хлебнувши чая. Это был
знаменитый белый чай, тот самый, что в царской России продавался по десяти
рублей серебром за фунт. Если этим чаем поили собак, они становились такими
свирепыми, что всех и каждого раздирали в клочья.

Но не успел он расспросить, откуда у них здесь такой чай, как снова
оказался перед сугробом, на этот раз в черневшей на белом снегу группе
городских чистильщиков. Он прислушался к тишине, с которой отныне было
покончено, и с еще большим усердием накинулся на снег, ибо работа сулила ему
и ночлег вместе с прочими дворниками.

Так началась его новая жизнь. Он стирал носки снегом, пил чай из
снежной воды и чистил снег, а в конце зимы был провозглашен лучшим дворником
в своей смене. Просыпаясь, Разин видел отпечаток своего уха на служившем ему
вместо изголовья полотенце, промокшем от слюны и слез, а проснувшись,
начинал вновь и вновь, как бешеный, чистить снег. На следующую зиму о нем
уже писали местные газеты, а через два года в центральной "Правде" появилась
статья о его трудовых подвигах. Профессор стал лучшим снегочистильщиком в
области и одним из лучших в стране. Иногда по ночам ему снились то
двенадцать кораблей под именами двенадцати апостолов, то распятие и
балдахин, влекомые тринадцатью всадниками, которые пытались на скаку догнать
четырнадцатого. Когда же этот четырнадцатый оказался в тени распятия, они
остановились.

-- Кто ты? -- спросили его, не слезая с коней, ученики Иисуса Христа,
собравшись вокруг распятия.
-- Я -- четырнадцатый ученик, -- ответил им неизвестный из-под
балдахина -- и Разин проснулся.

Все лицо у него было обсыпано какими-то песчинками. Он стер их ладонью
и заключил, что это были высохшие слезы из его снов. Во сне он плакал о
своем сыне, которого никогда не видел, хотя знал, что он у него есть.
Очевидно, его сны и слезы опаздывали, они все еще приходили из его прежней
жизни. Потом он встал и хотел взяться за лопату.

Но в то утро лопату ему не дали. Его попросили задержаться в бараке.
Лучшего дворника области хотел видеть некий молодой человек. Кончики его
усов, как и краешки его бровей, скрывались под шарфом, которым была обмотана
его голова. Взгляд его упал, как облачко пыли, на лицо Федора Алексеевича,
молодой человек стащил варежку с одной руки, и в ней появилась зажженная
папироса. Он запихнул ее в рот, достал большой кусок сала и ножик,
заточенный в расчете на левшу. Левой рукой он ловко отрезал ломоть, протянул
его Федору Алексеевичу и сразу перешел к сути дела. Слава лучшего
снегочистильщика, сопутствующая Алексею Федоровичу (под этим именем Разин
объявился по своему новому местопребыванию, и так его здесь звали), ко
многому обязывает всех, в том числе и самого Алексея Федоровича. Поэтому он
должен вступить в коммунистическую партию. Причем незамедлительно. Это имело
бы весьма положительный отклик также и за пределами области, так сказать в
широком аспекте...

Услышав это предложение, Разин похолодел. Мозг его заработал с бешеной
скоростью, но, услышав кашель ветра в окошке, он прекратил свои размышления
и произнес:

-- Дорогой товарищ, я ведь неграмотный. Разве можно таких принимать в
партию?
-- Ничего, Алексей Федорович, ничего. Таких, как вы, у нас много. Наша
Наталья Филипповна Скаргина показывает им буковки, ведет, значит, ликбез,
вот мы вас туда и определим, к прочим неграмотным. Как научишься грамоте,
начнешь и на собрания приходить, а до тех пор, примерно с месяц, мы тебя
беспокоить не будем.

Федор Алексеевич направился к Наталье Филипповне. В красиво срубленном
деревянном доме в прихожей стояла куча лопат и двадцать четыре пары валенок.
Он тоже разулся и вошел в комнату с чрезвычайно низким потолком,
заставленную партами. За ними сидели двадцать четыре посетителя ликбеза,
ведомого Натальей Филипповной. От их мокрой одежды шел пар, они покусывали
вставочки своих ручек и выводили под диктовку Скаргиной букву "и": "Ведем
тонкую косую линию, а затем прямую с нажимом..." В углу подпрыгивала
топившаяся печка-буржуйка, проливая воду из кипевшего железного чайника.
Наталья Филипповна восседала за столом. Увидев новичка, который спиной
обтирал потолок, она радостно обратилась к нему со следующим приветствием:

-- Нагинай, нагинай головку-то! Так и нужно, когда с учительшей
здороваешься! Затем и потолок пониже сделан, чтобы вас прижимать, чтоб вы
тут не форсили!

Она усадила Федора Алексеевича за парту и дала ему стакан чаю, причем
выяснилось, что Наталья Филипповна Скаргина не сидела, а стояла за своим
столом, ибо она была такого росточка, что когда учительша сидела, можно было
подумать, что она стоит. Затем Наталья Филипповна повернулась к доске,
достала из уха кусочек мела и перешла к уроку арифметики.

-- Один прибавить один, -- писала и громко складывала вслух Наталья
Филипповна, -- или один плюс один будет два! И в понедельник, и во вторник
-- всегда. И вчера было два, и будет во веки веков два и только два.

В комнате было жарко, печь начала скакать, точно с цепи сорвалась, и
все громко повторяли вслух "Один плюс один будет два".

Федор Алексеевич и сам взял карандаш, чтобы переписать написанное на
доске. Но не выдержал. Он вдруг осознал, что с тех пор, как взялся за лопату
и начал чистить снег, он перестал потеть, и все, что не испарилось за это
время, должно было из него куда-то выйти. Итак, впервые за последнее время
он не выдержал. Он решительно встал, ударившись головой о потолок, вышел к
доске и, к изумлению всех присутствующих, прежним своим уверенным голосом
обратился к онемевшей Наталье Филипповне:

-- Да ведь это, дорогая Наталья Филипповна, математика XIX века.
Позвольте вам заметить! Сегодняшняя, современная математика придерживается
совсем иных концепций. Ей известно, что один плюс один отнюдь не всегда
будет два. Дайте-ка мне на минутку мел, и я вам это докажу.

И Федор Алексеевич начал со своей врожденной быстротой писать на доске
цифры. Уравнение выстраивалось за уравнением, в аудитории стояла мертвая
тишина, профессор впервые за последние несколько лет занялся своим делом;
правда, поневоле согнувшись, он не мог как следует видеть то, что писал, мел
как-то странно скрипел, и неожиданно, совершенно против ожиданий Федора
Алексеевича, результат вдруг получился опять 1+1=2.

-- Минуточку! -- воскликнул Федор Алексеевич. -- Тут что-то не так!
Секунду, секунду, сейчас мы увидим, где вкралась погрешность!

Однако в голове у него вертелась какая-то бессмыслица: "Все проигранные
карточные партии составляют одно целое". Из-за этого он не мог считать.
Мысли гремели в нем, и грохот мыслей заглушал все остальное. Но беспримерный
опыт выручил профессора. Он понял, где найдет ошибку, и рука его, постукивая
мелком, полетела по рядам написанных Цифр, с которых уже начала осыпаться
белая пыль.

В ту же минуту весь класс, все двадцать четыре дворника, все, кроме
учительницы Натальи Филипповны Скаргиной, стали громко подсказывать ему
решение:

-- Постоянная Планка! Постоянная Планка!..


@темы: dead poets society