11:21 

Персе
третий радующийся
Пепел и поцелуй

эгмонтомирабелла, айрис хейл, король-ворон рокэалва. безрейтинговый романс, fix-it fic; название из сюзанны кларк. в камео шотландские суеверия и харон. отбечено melissakora.
насколько мне известно, 118 псалом - самый длинный из всех.



— Эгмонт, сейчас три утра… Я легла всего два часа назад, — она шепчет, сонно трёт глаза кулаком. В свете луны из окна Эгмонт выглядит… странно. Другим. Он никогда не поднимался к ней в спальню в таком настроении — он словно сияет изнутри. Глаза горят диким, хищным огнём.

— Я танцевал, пока у меня не развалились сапоги, — говорит Эгмонт. Голос хриплый, словно наждак. — Ушёл сквозь болота, сквозь Ренкваху, они звали меня. Она звала меня. Я танцевал с ней, и всё была весна, анемоны и её нежный смех…

— С кем? С кем вы танцевали? — теперь она просыпается, прижимает ледяную ладонь к груди. Сердце бьётся быстро и суматошно.

— Они были прекрасны — словно… словно ангелы. Они сказали мне, что я должен быть. Должен пережить восстание, дойти до Излома, так повелел Абсолют… Король эльфов подносил мне вино, самое лучшее, что я пробовал. Самые изысканные блюда… Я успел забыть вкус юга, вкус сочных гранатов и персиков. Сейчас я... я чувствую его языком.

— Вы пили с ними? Вы ели? — спрашивает она, уже зная ответ.

В глубине души, она уже всё знала.

***

Их поженили весной, сразу после смерти старой Эдит Окделл. Весна безраздельно властвовала в Надоре, где пахло крепко и сладко, и Мирабелла привезла с собой достаточно приданого, чтобы смотреть на мужа, не опуская от неловкости подбородок, — шёлк, редчайшая слоновая кость, перламутр, изящные сундуки с искусно выжженными силуэтами дубов; потемневший от времени жемчуг и серебряные кольца.

Её муж правил хорошо. Амбары ломились от пшеницы и ячменя, и когда не было поста, Мирабелла позволяла себе нежное мясо, мягкий хлеб, душистый сыр и масло, поблескивающее острыми кристалликами соли на срезах. Эгмонт даже повелел привести домовую церковь в порядок и заплатил алатскому прохиндею мешок серебра за самые прекрасные витражи, которые Мирабелла когда-либо видела: драконы уползали в свои пещеры, а могучее копьё пригвождало их шипастые хвосты к скалам — отпугнуть зло.

В первую брачную ночь Эгмонт вошёл к ней, и она приняла его. Легла, прижавшись, стыдясь своего возраста и своей неловкости, стараясь казаться холодной и полной достоинства — но он был горячий и рядом, и внимательно смотрел на неё светло-серыми, как край зарницы, глазами. Она уснула счастливой и восторженной, чтобы проснуться в жёлтом, цвета свежей соломы, солнце. Мир снаружи был юным и золотым.

Конечно, так хорошо было недолго — зимой становится холоднее.

***

Мирабелла сидит в своей башне, кутаясь в шаль, и пытается согреться. Огонь в камине едва теплится. Непонятно как, но дрова отсырели, и влажная древесина чадит, наполняя комнату едким дымом.

Она кашляет. Слуг звать бесполезно, все помогают на пиру в Большом зале.

Мирабелла точно не уверена, что они празднуют — Эгмонт любит пировать просто лишь из любви к пирам, и использует любой предлог, чтобы собрать гостей. Мирабелла вспоминает, что он младше её, и до поры до времени закрывает на это глаза — по крайней мере, ей удаётся выскользнуть из зала до того, как на пол начнут блевать (спаси Создатель, Мирабелла надеется, что такое уже сто лет как не происходит даже в самых северных замках, но предпочитает не проверять). Она поднимается к себе, аккуратно придерживая живот, прикусив губу, когда маленький герцог Окделл особенно сильно пинает её изнутри, и со вздохом закрывает за собой дверь.

Кто-то коротко стучится, и Мирабелла смаргивает слёзы.

— Войдите.

Эгмонт раскраснелся от пробежки по ступенькам, руки заняты корзиной дров и каким-то свёртком — она ещё никогда не видела своего мужа таким… живым — глаза блестят, губы чуть улыбаются. От него пахнет вином.

От удивления Мирабелла привстаёт и не потрясённо молчит, пока он раздувает огонь и гремит кочергой.

— Я подумал, что вы можете мёрзнуть. Бабушка говорила, что дам в положении надо держать в тепле, — он смущается, но Мирабелла не делает ему замечания за произнесенную вольность. В комнате становится светлее. Его русые волосы горят золотом. — И она была права.

— Спасибо вашей бабушке, в таком случае.

Эгмонт смотрит на её округлившийся живот.

— Вы можете обращаться на «ты», если захотите.

— Спасибо… те-

Она прикусывает язык.

— Это был не приказ, — Эгмонт пожимает плечами и мнётся. В руках у него свёрток из грубой ткани, сквозь лён просвечивает что-то насыщенно красное. Мирабелла вздёргивает брови.

— Это подарок, моя эрэа.

— Вам подарили платье? Как мило. Надеюсь, они угадали с размером.

— Н-нет… То есть, подарили вам, — он прыскает со смеху. — Я никогда не видел вас в красном, только в чёрном или белом, — отсмеявшись, говорит Эгмонт, и неожиданно то, что он следил за её туалетами, наполняет теплом и раздражением одновременно. Она знает, за ней следят всё время: слуги, которым она не по нраву, строгая и не терпящая лени, не местная и чужая; друзья Эгмонта ожидали увидеть скромную милашку, которая бы смотрела им в рот и слушала их бахвальство, а вовсе не высоченную мегеру, да ещё и старше большинства их всех. Но Эгмонт, может быть, смотрел не потому, что следил за ней, а потому, что пытался понять, как с ней общаться, прикидывал, как подступить...

Это злит и в то же время льстит.

— Я не ношу красное. Грех тщеславия.

— А следует, — Эгмонт разворачивает свёрток и встряхивает его, как шут, творящий фокусы: Мирабелла задерживает дыхание — платье прекрасно. Винно-красное, тяжёлое, с целомудренным вырезом на груди, золотой вышивкой по корсажу: соловьи, поющие в дубовых листьях.

Она робко протягивает руку: ткань тёплая там, где Эгмонт прижимал её к себе.

— Вам так пойдёт, эрэа. Быть может, когда вы будете свободны от своей ноши, вы разрешите мне увидеть вас в нём?.. — произносит спокойно, как будто эта возмутительная просьба в порядке вещей.

Мирабелла отдёргивает пальцы, словно обжёгшись, и нечто похожее на панику расцветает внутри.

— Я не могу его надеть. Моя вера… Оно не для меня, мой герцог, зачем вы…

«Оно для Айрис Хейл. А вы не в себе».

— Я не так пьян, как вы думаете, — многозначительно сообщает ей Эгмонт.

— Я ничего не говорила, — возражает Мирабелла.

— О, поверьте, вам и не надо говорить, чтобы я понял, — отзывается Эгмонт с теплом в голосе, — но я и в самом деле не так пьян.

Мирабелла переводит взгляд на пятна от вина на рубахе.

— О. Это. Ну, я буду очень пьян, но не сейчас.

Ей ничего не остаётся, как принять подарок.

— Отрадно слышать, — сухо отвечает Мирабелла. Она отказывается смотреть на платье, чтобы не дать волю соблазну, но всё-таки, не удержавшись, поглаживает бархат. Она запрёт его в сундуке, проложив лавандой от моли, и никогда в жизни не наденет, но само присутствие этой красоты в гардеробной наполнит её радостью.

Эгмонт пододвигает её кресло ближе к камину, Мирабелла осторожно присаживается. Он продолжает стоять, оперевшись о каминную полку, глядит в пламя. Молчит.

— Вы вините меня? Не должен ли был я промолчать, когда предлагал вам свою руку? Промолчать об Айрис? — неожиданно прямо спрашивает он, и Мирабелла ошеломлённо хлопает ресницами.

Она ни за что бы не желала вспоминать тот мучительно долгий разговор с Эгмонтом в Северном Карлионе, когда от смущения и злости она мечтала провалиться сквозь землю (хуже этого кошмарного предложения о браке был только разрыв помолвки с подлецом Пуэном, который избил шлюху до полусмерти, а потом пришёл к ней как ни в чём ни бывало, думая, что Мирабелла примет его. После такого!) Как бы ей ни хотелось забыть, она не в силах. Очевидно, Эгмонт тоже часто об этом думает. Удивительно.

Она позволяет себе ответить на его вопрос молчанием.

— Я не мог тебе лгать, — говорит Эгмонт. — Моей супруге. Будущей матери моих детей. Не мог и всё. Иногда мне жаль, что я не скрыл от тебя истину. Это был нелёгкий выбор.

Мирабелла подозревает, что он никогда никому об этом не рассказывал. Да и сейчас наверняка говорит избыток вина и вины, и всё-таки его слова важны.

— Не могу даже и представить, бедный вы, — она говорит с иронией и переводит взгляд на огонь.

— Мне правда очень жаль, — произносит Эгмонт, и хотя язык у него всё ещё слегка заплетается, Мирабелла понимает, что он говорит правду. Тем не менее призрак Айрис Хейл незримо встаёт между ними.

— Вам стоит вернуться на праздник, — мягко говорит она. — Вы уже достаточно времени потеряли в моей келье.

— Что подумают люди… Я задерживаюсь в спальне моей жены…

Он смеётся.

— Что ж, в таком случае, спокойной ночи, моя эрэа.

— И тебе спокойной ночи, — отвечает Мирабелла.

Эгмонт улыбается и потом, совершенно неожиданно, наклоняется к ней, гладит по щеке ладонью — нежной кожей Мирабелла чувствует мозоли от меча и даже не успевает спросить объяснений, как Эгмонт прижимается к её губам своими — поцелуй быстрый и сладкий: Мирабелла потрясённо выдыхает, зная, что Эгмонт не вспомнит его утром.

Она смотрит, как муж закрывает за собой дверь её покоев, и знает ещё и это: Эгмонт забудет, но она будет помнить.

***

Конечно, всё случилось, как она и ожидала. С подготовкой к восстанию начала сгущаться тьма. Неурожай, потом другой, а церковь — всего лишь башня без смысла, если всё время хозяин своих земель проводит, запершись в кабинете и отводя от Мирабеллы глаза, — и драконы в пещерах на поверку всего лишь куски стекла, и грозное копьё только искусная поделка. Зло не удалось отпугнуть, оно пришло, чтобы забрать своё.

Теперь по всему Надору мужчины и женщины с сухими глазами пережёвывают смерть её мужа как старую кость, бормочут и покачивают головами. Внутри замка перешёптывания преследуют Мирабеллу словно тени, сквозь холлы и гулкие залы, продуваемые лестничные пролёты. Она так и не смогла стать здесь своей, хотя и была северянкой по крови и духу, а не только по имени, как Хейлы. Мирабелла видела эту девицу, Айрис, когда-то — невысокая, с полными бёдрами, волнующей грудью, копной светло-каштановых волос и голубыми глазами — не красотка, но миловидная, смешливая и с совершенно мужским чувством юмора. Мирабелле она понравилась. Впоследствии она никогда не осуждала мужа за его выбор — и вдвойне было горько, что нечисть, заманившая её мужа прочь, приняла облик Айрис, которая как-то украдкой пожала ей руку, словно извиняясь — хотя было бы за что. Мирабелла зачитывалась историей Женевьев Ларак и всегда подозревала, что закончит так же. Ну уж нет. Теперь только Мирабелла может помочь мужу. Не Айрис Хейл, не лесничиха или вдова мельника — она, и никто другой.

***

— Мы не успели ничего сделать, — говорит Рокэ. — Он наткнулся на нас, когда мы шли через Ренкваху. Улыбался и пел, словно безумный. Увидел меня, рванулся и упал. Мы пытались его отпоить, привести в чувство… Сам не знаю, зачем, — он пожал плечами. — Но ничего не вышло.

Мирабелла наклоняется над мужем — его лицо безмятежно. Длинные светлые ресницы спокойно лежат на щеках.

— Я завела его на эту войну. Скажите, Рокэ… Смерть искупает все грехи?

— Считается, что так. С мёртвых спрос — только палачам сапоги. Хотя… мои люди уйдут, но за нами идут войска короля. Я оставлю вам пару человек, чтобы у солдат не было соблазна забрать что-то помимо вещей. Что-то не столь… м-м-м, материальное. У вас есть несколько часов, чтобы спрятать ваши драгоценные женские безделки, и советую спасти не святые книги, а пару мешков зерна и серебряные ложечки. Ради своих детей.

Он кивает на Ричарда, который прячется за Мирабеллу и со страхом и зарождающимся гневом смотрит на его пальцы, волосы, пыльный мундир — и никогда в глаза.

— Ради моих детей я сделаю, что должна. Значит, герцога Окделла не будут судить?

Рокэ распахивает глаза в гротескном удивлении.

— Нет, эрэа. Не думаю.

— Дайте мне клятву, — Мирабелла поднимает голову. — Вы привезли мне тело моего мужа, вы привезли солдат, которые грабят мой дом и моих детей, моих наследников. Сделайте это хотя бы для них — вы ведь, кажется, так радеете за них душой, я не ошиблась?

Рокэ хмурится. Насмешливая улыбка исчезает с его лица, и Мирабелла радуется. Недобрая то радость, но ей всё равно.

— Мне не жалко вас, — спокойно говорит Рокэ. — Вы знали, на что шли. Ваше золото, ваши владения, вашу гордость, вы всё поставили на карту. Ради чего? Моя исколотая кинжалами спина ещё болит, но я жив. Война обошлась короне дорого, но мы выиграли. Конечно, дети… они ни в чём не виноваты, — он указывает пальцем с холёным ногтем на цепляющегося за Мирабеллу Ричарда. — Клянусь в том, что вашего мужа никто не осудит и его оставят в покое. Хороните на здоровье. Солдаты даже в церковь не зайдут, пока будете отпевать, только дайте воды. Мои лошади мучаются. Мои люди устали.

— Я напою ваших людей и лошадей. Но вам под этими стенами никогда не будут рады. Я не подам вам руки.

— И глотка вина? Стоило ожидать. А говорят, северяне гостеприимны. Хотя, как вижу, вы полны решимости, пожалуй, и юного Ричарда пошлёте воевать.

— Если понадобится, я лично отправлю его на войну. Я слишком люблю его, чтобы не сделать этого… Вы не понимаете.

— На заранее проигранную войну, где его могут убить или ещё хуже — взять в плен? Святыни, идеалы. Я понимаю, эрэа. Мой отец… тоже очень сильно меня любил. Как вы — своего мужа. Если бы его повесили, я бы, возможно, смог что-то сделать, но тут… Всё зависит от вас.
Прощайте.

— Будьте вы прокляты, — роняет Мирабелла.

Рокэ только смеётся, поводит плечом, прикусывает нижнюю губу. Закрывает рукой глаза. Ричард вскидывает голову и смотрит ему в лицо.

***

— Несите его осторожно. Ноги повернуть к западу, — всё, что она может сказать. Она чувствует себя серой. Лишённой цвета. Пустой. Чувствует себя не никем, но ничем. Гробовщик моргает, переминается с ноги на ногу. Может, он, как старые северяне, верит в сказки; в мертвецов, которые находят путь обратно, к живым, к теплу, к огню, что мечтают навсегда погасить и уйти обратно во тьму по дорогам, известным только им. Гробовщик уж точно пойдёт домой через проточную воду, сведя пальцы для защиты от трупных огоньков с болота. Мирабелле, впрочем, плевать.

— Пожалуйста, — приказывает она.

Гробовщик кивает.

Его имя Николас Свифти, но местные зовут его «Ник Покойник». Флегматичный человек без возраста, что переправляет мёртвых в Рассветные сады, отхлёбывая сидра из харчевни. Он гробовщик в четвёртом поколении. Его брат — священник. Сестра — кузнец.

— Ногами вперёд, всё так. Я дам знать своим ребятам.

Нику Покойнику приходится пригнуться, чтобы выйти из древней церкви. Он останавливается на мгновение на пороге, его серые глаза ловят бледный весенний день. Мирабелла сжимает руку Ника крепко, до боли — никто из них, конечно, не плачет.


Мирабелла кидает взгляд на мужа, словно спящего в своём новом гробу.

— Ты не помог ему, — задумчиво говорит Мирабелла, ставя перед иконой Алана свечи. — Никто из вас не помог ему.

Ворон тихо вспархивает с балки, роняет перо — оно нежно гладит ей щёку, прежде чем упасть на подол длинного платья.

— Значит, придётся просить помощи где-то ещё, — она мягко прикладывается губами к лику святого Алана и закрывает глаза. — Пожелайте мне удачи.

Сладко пахнет свежеобструганной сосной. Мирабелла замирает — здесь смерть, в этом замке, в этой церкви, в крае стылых болот, где тонули пилигримы и воины — всё едино, исчезали в тумане и мутной воде. Смерть таится в темноте под хорами, куда не проникает свет. Церковь древняя, но смерть древнее. Иногда она приходила вовремя и за теми людьми.

Иногда нет.

— Скоро увидимся, мой… — Мирабелла замолкает, не в силах подобрать нужное слово. Серые юбки шуршат по каменному полу, когда она спешит прочь. Она не останавливается и не оглядывается назад — если оглянется, то захочет остаться с мужем навсегда, прямо у этого свежего, светлого гроба, на совесть сколоченного из надорского дерева. Мирабелла-то жила и не умирала только потому, что где-то был её Эгмонт. Грехом было так растворяться в чужом человеке, и грех этот она отмаливала на коленях в часовне, а днём проходила мимо мужа, не удостоив того и взглядом. Эгмонт искал тепла на стороне, и, очевидно, находил — серёжки в ушах молодой лесничихи Мирабелла старалась не замечать.

***

— Томас. Ты делаешь лучшую обувь во всём Талиге, — с приходом сапожника в её спальне больше пахнет не ладаном, а свежей выделанной кожей, древесной стружкой. Золотистым ароматом мёда и свежего пота. Том степенно кивает, поглаживая свой фартук: как будто ничего странного не происходит, как будто сейчас внизу солдаты не грабят замок, мстительно втыкая каблуки в самое сердце Надора. Стены гудят, виски ломит от звона серебра, золота, которое аккуратно упаковывают в наспех сделанные ящики. Ни Том, ни Мирабелла не придают этому никакого значения. Север учит отделять главное от второстепенного, и оба понимают, что все драгоценности мира сейчас ничто рядом с тем, какие сапоги надеть на мёртвого герцога Окделла.

— Мне нужна пара лучших сапог, что ты когда-либо делал.

Том вытачивает обувь для всех Окделлов, тщательно снимая мерки даже для крошечной Дейдри. Туфельки из красной кожи, достойные самой принцессы. Эгмонт настаивает — настаивал на том, чтобы баловать детей. Для него всегда самые простые сапоги, сапоги для работы; широкие каблуки, плотные мыски, чтобы защитить пальцы. Левый сапог всегда изнашивался чуть ли не до дыр, когда правый был ещё хоть куда — Эгмонт шутил над этим, потирая больное колено. Мирабелла помнит шрам от волчьих зубов, помнит его наощупь, скажи — и по памяти нарисует. Под губами шрам всегда был теплее, чем гладкая кожа бедра.

— Госпожа, — начинает Том. Останавливается, хрустит пальцами, отводит взгляд — люди часто делают это, когда говорят с ней, особенно в последнее время. — Что вы задумали?

— Я и сама не знаю, — просто отвечает она, и это лишь половина правды. — Но сапоги нужны мне к третьему дню.

Томас крякает, потом довольно улыбается, скрещивая руки на груди.

— Для вас я сделаю их за один, — рыкающим голосом, словно загонщик медведей, а не замковый сапожник, что и мухи не обидит. — Положитесь на меня.

***

Ричард набычивается. Капитан Рут не спеша наступает, и всё же Ричард осторожен — неделю назад он бы бросился в атаку сломя голову, но после смерти отца, казавшегося непобедимым, он начал размышлять. Он продуманно швыряет горсть пыли в глаза противника, — внимательный и посерьёзневший. Может, прав был Рокэ Алва, и не стоит кидать её сына в горнило войны.

Может, нет. Время покажет.

***

— Что угодно, герцогиня? — спрашивает Дейзи, невозмутимо довязывая шаль для Дейдри, — ещё вчера молочная сестра Ричарда сидела в пусть мрачноватой, но богато обставленной детской. Сегодня тут из мебели — только пара кроватей, остальное что и оставили, так постарались изломать в поисках тайника, даже шпалеры порезали. Дейзи словно бы не заметила перемены. Главное, что в камельке теплится пламя, а Эдит впервые со смерти Эгмонта перестала плакать, спит, притянув к подбородку пухлые кулачки.

Мирабелла смотрит на крепко спящую дочь и на мгновение мечтает прижаться к ней и так же уснуть, не видеть сны, но — нельзя. Её ждёт работа.

— Провизию мне готовят на кухне. Из того, что успели спрятать от этих свиней. Хлеб, зимние яблоки, сыр. Фляга с мёдом. Дорогу я осилю. Но нужен подарок для перекрёстков, на удачу. Что ещё? Тебе лучше знать.

Маленькая Дейзи — сердце Надора, а Мирабелла по-прежнему всего лишь та, кто приехал издалека. Она об этом не забывает.

Дейзи кивает. Сузившимися глазами она смотрит вниз, раздумывая. Пламя кидает всполохи на её рыжие волосы, подсвечивает выбившуюся из косы прядку золотым.

— В его кабинете в камине всё время должен гореть огонь, — шепчет Дейзи больше себе. — Омела на дверях, чтобы поприветствовать его возвращение. И служба в церквушке не должна прекращаться ни в коем случае.

Огонь выстреливает искрой на отполированный каменный пол. Дейзи поднимает голову и ждёт, пока Мирабелла встретится с ней глазами.

— Легко не будет. И может не сработать.

— Мне нужно попытаться.

— Мы знаем, — Дейзи переводит взгляд на клубок шерсти и продолжает спокойно вязать. — Уж простите мне эту вольность, мистрис, но вы самая упрямая женщина в этом крае. И потому у вас есть шанс.

***

Маргрит Свифти находит её, пока Мирабелла сосредоточенно собирает омелу с яблочного дерева неподалёку от замка. Высокая, ростом превосходит даже немаленькую Мирабеллу, с широкими плечами и грубыми ладонями, Маргрит служит в замке, сколько Мирабелла её помнит, и служит хорошо.

Мирабелла сжимает губы. Её обязанность — говорить с каждым, кто придёт к ней в поисках защиты; уверить их, что она, хозяйка Надора, не позволит Северу пасть на колени. Значит, её обязанность — лгать. Лгать, лгать, лгать — какое же «не позволит», когда Эгмонт ещё не успел остыть, а гонец уже привозит ей приказы из столицы. Надо терпеть. Что ей ещё остаётся.

Маргрит не спрашивает о том, что они будут есть, если солдаты увезут ещё больше зерна, чем кормить скотину, что продавать. Вместо этого она смотрит на серп, который использует Мирабелла.

— Серп из серебра? И как его только не отобрали. Почему же не золотой, госпожа?

— Солдаты не обыскали юбки Дейзи, хоть в этом можно сказать Ворону спасибо, — Мирабелла бросает омелу на расстеленное на земле одеяло и устало вытирает лоб. — А золото, по её словам, не подходит. Какие-то языческие обычаи, которые и сам Леворукий не вытравит из надорцев.

Несколько яблоневых ветвей погибло, многие покрыты лишайником. Кора отслаивается, будто чешуя. Маргрит стоит рядом, но смотрит куда-то высоко, поверх головы Мирабеллы: вялосочащиеся серым, будто ртутным дождём облака клубятся у гор. Путешествие предстоит не из лёгких.

— Сколько раз я ей говорила, что железо лучше. А она мне «Маргрит, я знаю, как надо», малявка, а языкастая, ну надо же.

Мирабелла взвешивает рукоятку в ладони. Говорят, что кузнец может распознать раттона в любом обличье, говорят, что тремя ударами молота по наковальне он может обездвижить чудовище на целую неделю. Мирабелла тянется к дереву, срезает мёртвые побеги; не глядя, передаёт их Маргрит, которая кладёт их рядом с омелой. Они работают в благословенной тишине, пока Мирабелла не срезает все лишние ветви, до которых может достать. Освобождённая яблоня облегчённо шелестит.

— Ваш муж проводил в моей кузнице много времени, — говорит Маргрит. — Маленьким ему нравилось смотреть, как я делаю мечи и косы.

Мирабелла не знает, что сказать.

— Думаю, он никогда вам не рассказывал. Но он всегда кивал мне, когда мы сталкивались во дворе, сам герцог. Он великий человек, герцогиня, — мягко продолжает Маргрит, и Мирабелла внезапно понимает, почему эта крупная громкая крестьянка подошла к ней именно здесь, где никто не посылает любопытных взглядов в их сторону — чтобы не опозорить её, Мирабеллу, перед чванливой замковой челядью.

— Он был добрым, терпеливым, щедрым и справедливым. И мне на самом деле жаль, как всё получилось. Вы не заслужили такого. Я просто хотела, чтобы вы знали.

— Почему он больше не приходил к тебе в кузницу?

— Его родители не одобряли. Почему же ещё?

Перед тем как уйти, Маргрит коротко кланяется и передаёт ей крошечный мешочек.

— Дейзи сказала, вам понадобится.

Мирабелла кивает. Мешочек весомо звякает, когда она кладёт его в карман.

Дело в том, что Эгмонт не мёртв. Он просто не дышит. Его душа вне тела. Его сердце не бьётся. Часть его умерла, когда Айрис Хейл вышла за какого-то навозника, и года не минуло с их великой любви, — он ушёл тогда бродить в горы, вернулся и стал другим, ещё дальше, ещё равнодушнее. Мирабелла могла бы знать, что Айрис никогда не оставит его в покое, и мысли о ней будут преследовать его всю жизнь. Конечно, она знала до свадьбы и всё равно согласилась — в конце концов, могла бы уйти в монастырь, если бы кошкин Пуэн начал визжать — но согласилась.

Оглядываясь назад, сидя в разорённом Надоре, Мирабелла думает, что согласилась бы снова и снова.

***

Верёвка крепкая, шесть прядей, свитых в тонкий, но прочный канат — однажды на ней повесили мародёра, а после того как виселицу срубили, Мирабелла зачем-то приказала оставить верёвку. Потом она целый день замаливала грех суеверия в часовне, стискивая старый молитвенник в побелевших пальцах, но решения не поменяла. Это было чутьё, голос, который вёл её сквозь года, голос, которого она слушалась — вот поэтому и свёрток с гвоздями Маргрит оттягивает карман, и кроличья лапка, которую отдала ей Айрис, отведя глаза, — на шее, рядом с фамильной эсперой. Эгмонт всегда отдёргивал ладонь, когда — редко-редко, но касался серебряной цепочки. Прятал улыбку в ладони, когда маленький Ричард с рёвом прибежал и сказал, что разбил зеркало Айрис, случайно, и теперь его ждёт семь лет неудач... Эгмонт не верил, но Эгмонт забыл ту ночь в скалах, забыл своё лихорадочное возбуждение, забыл слова про Абсолют, которые никогда бы не произнёс в ясном уме. Мирабелла помнит достаточно.

***

Дорогая, тонкой выделки шерсть льнёт к телу почти любовно. Зеркало теперь только одно, и то Мирабелла отдала Айрис взамен отнятого солдатнёй. Мирабелла наклоняется над тазом для умывания, смутно различает своё лицо в колеблющейся воде: белая, чуть ли не светящаяся в темноте кожа, как у утопленника, чёрные провалы глаз. Не в пример ей платье по-прежнему прекрасно — ни одной дыры от моли, ни затяжки, чуть запыленный бархат так же ласкает пальцы. Даже вышивка не поблекла. Мирабелла вспоминает тот вечер почти двенадцать лет назад, когда Эгмонт сделал ей подарок. Вспоминает румянец. Улыбку.

Зря она ни разу его не надела. Что ж, время исправить ситуацию.


Она впервые позволяет девочкам есть вместе со всеми, а не на кухне, как обычно. Младшенькие ведут себя вполне прилично, Эдит восхищённо смотрит на её платье, Дейдри кормит собаку под столом, думая, что никто не видит. Даже Ричард и Айрис пытаются быть вежливыми друг с другом — минут пять, — потом снова срываются на ребяческую ссору; поднаторели за годы родства. Мирабелла заинтересовано переводит взгляд с покрасневшей Айрис, гневно тычущей вилкой в лосося, на вздёрнувшего нос Ричарда, который высокомерно выговаривает ей до тех пор, пока лосось не оказывается у него за пазухой, и неожиданно понимает: вечер определённо удался. Эгмонт был бы рад.

Потом она пьёт молоко с младшенькими, пока наказанные старшие с несчастными видом читают вслух сто восемнадцатый псалом.

— Мама, ты очень-очень красивая, — говорит ей Дейдри, восторженно пуская молочные пузыри на красный бархат.

— Очень. Кто бы его ни подарил, у него был отличный вкус, — соглашается Эдит и хрустит печеньем.

Слова не приносят боли, только радость.


Она проверяет огонь в кабинете, надеясь, что в следующий раз переступит порог не одна. Трижды постукивает по дверному косяку, поправляет сумку.

Том оставил для неё сапоги, пока она ужинала. Они стоят на полу, свежая кожа слабо сияет. Мирабелла глубоко вздыхает, ждать больше нельзя: у неё есть один-единственный шанс. Поверх красного платья она натягивает шерстяной капор, уродливый, но тёплый и потому любимый, подхватывает сапоги и выскальзывает из замка.

Неприметная тропа ведёт от церкви прочь, в сторону болот — людям в деревне нужна дорога мертвецов, по которой несут гробы, а суеверные надорцы никогда бы не использовали главную дорогу, по которой идут торговать или провожают жениха и невесту к новому очагу. На кладбище они шли иным путём, несли своих мертвецов на руках, завёрнутыми в саваны, в гробах; кто побогаче, тот трясся на телеге.

Мирабелла идёт пешком.

Она оборачивается на замок. Ворота украшены омелой, суровые камни преобразились от нежной, ещё не начавшей увядать зелени.

Жизнь, смерть кольцом смыкаются на этой огромной горе камня, которую по ошибке кто-то назвал замком, да так и закрепилось — нагромождение узких башен, лестниц с зияющими провалами, закопчённых, высоких, как небо, потолков; очагов, в которые можно войти, не преклонив головы; гулкое эхо и самая большая библиотека в Талиге — она уверена; все эти серые люди, тенями шмыгающие по замку: слуги, призраки, чьи-то предки, чьи-то дети словно срослись с этим местом, замок неудержимо притягивает всех, всё, даже флюгеры в деревне вращаются не по зову ветра, а потому что их манит громада, одиноко и угрюмо угнездившаяся на своём холме; всё это деревенское, ржавое полчище петухов и кабанят почтительно склоняется перед самой высокой Гербовой башней с приспущенным знаменем, — всё в Надоре упрямо не только к Мирабелле, но и к южанам, и Мирабелла впервые благодарна. Столетия именно Окделлы, а не Алва, стояли против ветра. И выстоят ещё столько же.


Дейзи, укутавшись в шаль, несёт в церковь горячий ужин. Несколько священников сменяют друг друга, без перерыва отпевая своего герцога. Мирабелла кивает ей, и Дейзи приседает в неловком реверансе.

Снаружи ещё светло, хотя восток уже мягко покрывается ночью, в которой неохотно проступают знакомые созвездия. Проясняется. Тревожно мерцают огни светляков. В некоторых домиках светятся окна, но слабо, будто из-под толщи воды. Все эти прижавшиеся друг к другу крыши, кипучая горная река, вращающая колёса мельниц; что-то клюющие в тележных колеях куры, церковь, старая, наполовину обвалившаяся крепостная стена, рынок, — всё это было Окделл, вольготно и смело раскинувшийся в высокомерной тени замка, вздыбленной зубцами и шпилями. И люди были в безопасности, потому что замок — был, и замок был — потому что его сердцем всегда был Повелитель Скал. Мирабелла раньше не понимала. А теперь поняла. И не может заставить своего сына отвечать за всё — пока нет. Он молодой и беззаботный, добрый, светлый. Его время ещё не пришло.

Когда Мирабелла увидела Окделл впервые, то наивно подумала, «он способен простоять вечность и вечно прославлять мой новый род». Сейчас она понимает, как же это долго — вечность, и всё же замок, даже потерявший часть своего прежнего богатого лоска, простоит ещё какое-то время. Мирабелла знает, что этого достаточно: её будут ждать и ей будет, куда вернуться.


Первый тихий зов Мирабелла чувствует, как только последний огонь деревни скрывается за холмом. Зов слабый, еле слышимый, но он здесь. Мирабелла всегда любила подслушивать чужие разговоры, и сейчас натренированное ухо улавливает сладостные эха охотничьего рога. Луна на ущербе, но небо чистое, такое чистое, что видно созвездие Своры, мчащейся из-за горизонта. Мирабелла знает ночное небо так же хорошо, как холмы Надора. В ручье, через который она проходит, месяц не серебристый, а жёлтый. Мирабелла заглядывает и не видит своего отражения — только чёрная вода, дрожание свечи в фонаре и кошачий зрачок месяца. Мирабелла кивает. Значит, она уже близко.

Невидимые гончие заливаются лаем, окружающие горы сдвигаются вокруг неё, топот лошадей по свитым травам всё чётче, так близко, что она почти может расслышать учащённое дыхание — Мирабелла прикусывает губу. Никогда в жизни она не слышала такой охотничий рог — его рокот идёт по холмам и становится лишь громче. Мирабелла чувствует себя добычей, её сердце бьётся так быстро, что она кладёт руку себе на грудь, и всё же не останавливается.

Когда-то на узком перекрёстке стоял указатель, но его давно срубили. На каменистой почве, где сходятся две темноты, растёт только боярышник, чьи ветки украшают выцветшие ленты — кто-то, кто проходил до Мирабеллы, должно быть, оставил своё подношение. Мирабелла вешает на ветку кроличью лапку, вытаскивает мех и поливает корни золотистым пенистым мёдом. Она проходит перекрёсток, не оглядываясь, и никто не пытается её задержать.

Идти тяжело — утоптанная дорога превращается в узкую тропинку, поднимающуюся всё выше и выше — сотню, может, две сотни лет назад неизвестный путник прорубил в камне ступени, но ветер и время сделали своё дело, и Мирабелла только чудом не ломает себе ноги. Порывы ветра задувают свечу в фонаре, и она терпеливо щёлкает огнивом. Упрямо вздёрнув подбородок, идёт дальше. Звуки рога удаляются, собак не слышно. Она забирается на вершину пологой горы и переводит дух. Долина под ней — лоскутное одеяло в тёмно-синих тонах, мельницы, сияющая серебром Ивлинка и озеро, на котором стоит замок — окна ярко освещены. Над ним и звёзды кажутся больше. Эврот на горизонте перекрывает сиянием луну. Зелёные от ячменя поля вздыхают под ветром. От порывов стебли наклоняются, и по полю идут серебряные волны. Земля тут жирная и богатая, воздух, днём прогретый от солнца, опускается на долгие холмы... Ниже по реке ивы обнажают красные корни, белопёрые цапли с растрёпанными грудками замирают, держа клювы-копья наготове, отражаясь в воде. Луга полны ароматов таволги, душистого сена, как будто лето уже наступило, даже ранним утром, когда над дальними болотами стоят туманы, переливающиеся через собственные края, как молоко; нежно-розовые, где их пронизывает рассветное солнце. Старая ольха и орешник, который упрямо пытаются вырубить каждую осень, выступают в наползающем тумане, словно чужое, измученное битвой войско. Близко острые камыши, где дети ловят продрогших стрекоз. Река собирается в топком берегу, превращая землю в размытый пунктир суши и воды. Дальше до самых холмов заросли терновника, зимой покрытые льдистой коркой, а сейчас — в цветах, похожих на крошечные белые звёзды. Ричард и Айрис в детстве играли там, путаясь в зелёных побегах, лепестках и острых шипах, хихикали. Ветви бессильно удерживали их за одежду, которая от ветра надувалась пузырями, будто волна на грани разрыва.

Зимой, по вечерам, Эгмонт часто возился с Ричардом на шкурах у камина, шутливо сдавался, когда смеющийся Ричард приставлял ему к плечу деревянный меч. Когда сын засыпает, усталый и счастливый, Эгмонт напевает ему песню о лисе, который упрашивает луну светить поярче, чтобы он мог добраться до города. С тех вечеров словно прошла целая жизнь.... Гончие уже за Мирабеллой. Земля трясётся, немые камни ворочаются, скрежещут, охотничий рог снова и снова рвёт тишину ночи. Мирабелла ставит фонарь у ног, дрожащими пальцами вытаскивает гвозди.

Гончие — чёрные и поджарые. Они бесшумно взрывают землю лапами и кружат вокруг Мирабеллы. Их глаза отливают красным, зубы остры настолько, что ранят их собственные губы. Лошади тоже черны как смоль, только белки глаз выделяются в темноте, дыхание со свистом вырывается из приоткрытых ртов. А всадники. О, эти всадники… Лица мраморно-белые — слишком совершенные, слишком прекрасные. Смотреть на них почти больно. Длинные пальцы унизаны тяжёлыми перстнями, серебро недоуздков переливается и музыкально позвякивает. Мирабелла сжимает гвозди так крепко, что ранит ладонь до крови, и заставляет себя остаться на месте: она мечтает сорвать с шеи эсперу и опуститься на колени, молиться не своему богу, такому далёкому, а им. Хочет принадлежать. Куда легче сдаться на их милость, есть их хлеб и пить их вино, и забыть обо всём на сотню лет или больше, чем продолжать жить в позоре, нищете, одной, совсем одной...

Потом она видит Эгмонта.

Он едет в хвосте. Щёки в пыли, волосы встрёпаны; сам босиком, и Мирабелла всхлипывает от облегчения и одновременно от сосущей тоски. Муж никогда не простит ей того, что она сделает; не простит за ту полужизнь, которую он теперь будет вести и которая больше никогда не будет ему впору. Падая на мягкую пыль, гвозди не издают ни звука, но жеребец Эгмонта, огромный мориск, встаёт на дыбы, испуганно ржёт, почуяв железо. Мирабелла рвётся прямо под копыта, накидывает ему на шею виселичную верёвку — жеребец хрипит, дёргает головой и сбрасывает Эгмонта, замирает, томительно кося на неё влажным глазом. Мирабелла, помедлив, снимает верёвку, гладит его по морде, и мориск, заржав, догоняет Дикую охоту, которая словно бы не замечает того, что произошло, слишком жадные до новых хорн под ногами и новых, ещё не покорённых звёзд.

Эгмонт держится за разбитую голову, стонет, как раненый бык, старается встать — и Мирабелла бросается на него, обнимает его за плечи. Он вырывается из её хватки будто одержимый. Они катятся по отлогому склону, сквозь пыль, острые камни — оба в крови, а Мирабелла ещё и в отчаянии, Эгмонт не пытается причинить ей боль намеренно, но он чудовищно силён, и Мирабелле только и остаётся, что вцепиться в него, словно дикой кошке, ногтями, зубами. Капор слетает вместе со шпильками, и её длинные волосы рассыпаются по плечам, путают Эгмонту руки, пальцы, будто нарочно. Внизу, в долине колокола начинают отзванивать полночь. Сейчас ошеломлённые священники читают молитвы над опустевшим гробом — тихие колокола крошечной церкви заглушают охотничьи рожки и ржание лошадей. Эгмонт толкает её в грудь и вдруг замирает — Мирабелла видит, как он вслепую водит по ткани кончиками пальцев, изучая вышивку, которую сам заказал для неё; как мягко гладит её волосы, медленно, неуверенно, словно ребёнок, пробуждающийся от кошмарного сна. Он выглядит таким потерянным, её несчастный муж, и всё, что Мирабелла может сделать, это перехватить его ладонь и порывисто прижать её к губам. Эгмонт пахнет свежей землёй — будто природа после благословенной летней грозы. Он такой холодный — Мирабелла целует пальцы, греет его руку своим дыханием, отдаёт все тепло. Замёрзла бы сама, счастливая, если бы это означало, что Эгмонт останется.

— Вы... — ты, Создатель, что случилось? — хрипит Эгмонт. Мирабелла отпускает его ладонь и роется в сумке, вытаскивает краюху раскрошившегося хлеба, два помятых, но вполне съедобных яблока и мех с мёдом. Протягивает последний мужу.

— Выпей. Отец Джон благословил его, когда я попросила, — она откусывает от яблока. — Хорошая душа, пусть и слаб к еретикам. Слышала, что пару лет назад он проводил экзорцизм над овцами Мэри Парсон, хотя я и запрещала. Овцы. Ты можешь себе представить?

Эгмонт нерешительно отпивает.

— Если я пью, то и ты тоже, — он говорит. Их пальцы соприкасаются, когда он передаёт ей мех. — Всадники... Они были так прекрасны… Она была так прекрасна, что я забыл всё. Айрис. Там была Айрис. Она звала меня, она поила меня вином и кормила виноградом. Я так её люблю... Я слышал их песни. Как я теперь могу вернуться? — спрашивает Эгмонт наконец.

Они сидят в тишине, делят хлеб, мёд. Окровавленные, в синяках, но живые, такие живые. Эгмонт потерянно опускает голову. Мирабелла смотрит на него, чувствуя прилив всесокрушающей нежности.

— Я принесла тебе сапоги. Пойдём пешком.

Вдалеке колокола продолжают звонить, зовя их домой.




@темы: отблески этерны, гомер, мильтон и паниковский, angsty medieval barebacking

URL
Комментарии
2017-03-24 в 12:58 

pennydreadful
Она шагает по воздуху.
Прочитала только ради тебя,гета мне хватает и в зоопарке.И знаешь начала ради тебя, закончила с искренним интересом. Мирабеллаа некамшиная,а похожая на живого человека,наконец-то. Предлагаю ей и Айрис послать Эгмонта на три буквы и основать свое государство с тонто и куртизанами;) читать дальше

2017-03-24 в 13:24 

Персе
третий радующийся
pennydreadful, :heart: .

URL
2017-03-26 в 00:20 

_Полярная_
Ветер - моё имя. Звёздный свет умеет идти сквозь время...
Оно совершенно изумительно, вот этим вот этническим колоритом и характерами.. муррр!!

2017-03-26 в 00:28 

Персе
третий радующийся
_Полярная_, спасибо большое )) больше на путеводитель похоже, а не на фик, но чо уж )

URL
   

тыгыдык тыгыдык тыгыдык

главная