11:21 

Персе
третий радующийся
этот фик, кмк, больше понравился нешипперам, чем шипперам ))

взяла рокэ с айрис и поместила их в более-менее здоровую среду, естественно, заоосив их до неузнаваемости (намеренно). получилось в результате история без таймлайна; теренс правильно заметила, что из текста легко можно было сделать модерн!ау. в общем, именно такого результата я и добивалась - я хотела нечто лёгкое, как безе, флаффное и совершенно лишённое трагической предопределённости и пафоса канона. получилось не совсем, но где-то близко. ещё здесь мне очень нравятся отношения ричарда и рокэ - без какого-либо романтического подтекста. они семья, и этим всё сказано.
большое спасибо melissakora за бетинг и Terence Fletcher за отлов багов.

К северу через северо-запад

рокэ/айрис, ричард; безрейтинговый флафф с романсом. оос, хронология событий намеренно изменена, герои бы никогда. использованы цитаты из шекспира и баратынского. и правильнее было бы использовать слово "шурин", но кэртиананеземля.


— Женитесь на мне, монсеньор. Лучше меня вам никого не найти.

— Айрис, я, как герцог Окделл, запрещаю тебе…

— Брысь с глаз моих, братец, — Айрис с грохотом захлопывает дверь кабинета Рокэ Алвы и делает глубокий вдох. Рокэ откладывает книгу и переплетает пальцы, с интересом рассматривает образчик скверной северной моды.

— Вот почему вам будет хорошо-

— У вас сено в волосах, моя эрэа.

— Что?

— Нет-нет, продолжайте. Я весь внимание.

Айрис выпячивает нижнюю губу и нервно заправляет выбившиеся пряди за уши.

— Я противная. У меня паршивый характер, и я не красотка.

— Славно, что вы не питаете иллюзий.

— Но вы можете быть со мной мерзким. Вот прямо как сейчас. Не скрывать и не улыбаться. Я помогу вам во всём, в чём смогу. А то, что я не красотка — у меня свежее лицо, белые зубы, мы, северянки, медленно стареем. У нас будет много детей, и я выношу, сколько захотите.

— «Вам отдаюсь я, так как я вся ваша», — декламирует Рокэ. — Как вам это понравится? Айрис…

— Я не буду против любовниц. У моего отца было четыре. И это только те, о которых матушка знала. Мой отец заранее позаботился о моём приданом. За мной идёт гора серебра — буквально — и славная область рядом с Каданой, которую вы можете использовать в переговорах. Как хотите.

— Недурственно. Эрэа, я хожу в присутствие три вечера в неделю, а в остальное время разделяю свой досуг между приёмами, балами и прочими делами вне дома. Кто донёс о том, что этот единственный блаженный вечер я проведу в родном кабинете, и связано ли это с тем, что мой бедовый оруженосец выглядит ещё более виноватым, чем обычно?

— Не понимаю, о чём вы, — неубедительно лжёт Айрис, но тут же мрачно вздыхает, выкладывая, очевидно, последний козырь. — Матушка попробовала бы отравить вас облаткой во время свадебного обряда. Это весело, правда! В прошлый раз, когда она проделала этот фокус, им пришлось запереть церковь на месяц, чтобы выветрился запах, и по седьмым дням мы впервые в жизни спали так сладко... А Ричарду пришлось бы называть вас дядей.

Рокэ прочищает горло, пытаясь скрыть смех.

— В таком случае, я обещаю подумать.

Айрис сияет — улыбается открыто, благодарно и искренне, и Рокэ чувствует, как что-то в груди начинает опасно тянуть — что-то, что заставляет его замереть и моргнуть, один раз, другой.

«О, Змей», — обреченно думает Рокэ.

***

По ниспадающим ступенькам моста они спускаются на противоположный берег Данара, матового от юного поскрипывающего льда. Всё прозрачное от холода. Звуки серебристо застывают у губ, присыпанных жемчужной пылью утреннего снега.

— Вы наверняка всех девушек сюда приводили, монсеньор, — говорит Айрис. Они стоят там, где Данар круто забирает влево, и рассветное солнце отражается в реке и превращает её в рыжий завиток апельсиновой цедры. Но всё остальное ещё не проснулось — мир голубовато-розовый, нежно золотой, где солнце только-только начало отражаться от снега; белый, как песок, и холодный, как ранняя весна. Сам утренний мир отвергает зимнюю графику бело-чёрного. Айрис восторженно выдыхает. Тень её платья трепещет на ветру так же, как сама Айрис дрожит в своей шубке. Она смотрит на Рокэ — глаза влажные, зрачки тёмные, как агаты.

— Очень холодно. Давайте вернёмся. Моя очередь показывать.


— Похожа, — Рокэ прищуривается, довольно улыбнувшись — зубы сразу заломило от холода, — на Марианну.

— На Марианну?

— На единственную в своём роде Марианну, лучшую куртизанку по эту сторону гор! Как будто она вот-вот подмигнёт нам и позовёт послушать морискилл наверху, если вы понимаете, о чём…

— Это святая Мария, — мрачно говорит Айрис. — Одна из самых почитаемых святых во всём эсператиском пантеоне.

— Та, которую казнили на площади за воровство?

— Не за воровство, а за свои убеждения. Она случайно наступила на ногу палачу и благословила его. Может, ещё что-нибудь хотите сказать? Вот чему научил вас этот героический пример?

— М-м-м-м… Смотреть, куда идёшь?

Айрис вздыхает.

— Никогда вам не стать любимым зятем.

— Говоря о вашей достопочтенной матери. Всегда было интересно, почему вы приехали ко мне? Я же Алва, демон, что уничтожил вашу отраду и гордость.

— Моя отрада и гордость — это мой брат. Но вы ведь не рассказываете мне всей правды, монсеньор.

— Так вы знаете о Линии? Неужели Мирабелла..? — Рокэ вскидывает брови, и Айрис удивлённо хмыкает.

— Ну вот теперь знаю. Это многое объясняет. Что-то такое я и думала. Подлый убийца благородных хромых отцов не вязался у меня с обликом человека, который дважды спас Дикона от смерти.

— Себе на погибель, — мрачно говорит Рокэ.

— Так ли? — Айрис вскидывает голову.

Она стоит рядом, вокруг оттиски каблучков её несчастных туфель на меху, не рассчитанных на мокрый и волглый олларианский снег, и Рокэ ступает след в след по ним своими сапогами. Она прижимается к нему чуть ближе, прикрываясь от ветра, — угловатая, нескладная — но воздух между ними (ему кажется) ощутимо накаляется. Айрис наклоняет голову влево, улыбается бледными от холода губами, видя то же, что и он: хитрый прищур, роскошные тёмные волосы на старинной литографии в витрине книжной лавки.

— Пожалуй, и правда есть в ней какая-то дерзость. Я раньше не замечала… Но если мы продолжим стоять на морозе, я больше никогда и ничего не замечу.

— Замёрзли. Обратно к Луизе? — предлагает Рокэ. Представляет, как Айрис стягивает влажные чулки и шевелит белыми пальчиками напротив камина, отогревая ноги; румяная от тепла и с блестящими от мороза волосами — видение накрывает его жаром. Пульс учащается. Он откашливается.

— Луиза накормит меня пирогом?

— Луиза накормит вас пирогом. Попробуй не накорми, — вздыхает Айрис.

***

Рокэ приезжает к Луизе — на самом деле, он и сам не знает зачем.

Или — знает?

Луиза оставляет старшую дочь вместе с подругой-компаньонкой, ей и в голову не может прийти, что Рокэ изучает вовсе не Селину. Честно говоря, когда они сидят рядом и вышивают, сравнение совсем не в пользу Айрис — но, судя по тому, как она спокойно молчит, прислушиваясь к беседе Рокэ и Селины, это её совершенно не задевает.

Рокэ видит новое платье — разумеется, серое, с серебристой вышивкой у воротника. Айрис кажется в нём гораздо старше, и Рокэ невольно подмечает, насколько она некрасива. Хищный изгиб губ, длинный нос и широкие эгмонтовы брови, причудливая негармоничная смесь Мирабеллы и святого Алана, ум дикарки, безупречные манеры, которые Айрис не любит демонстрировать — и потому совершенно теряется на фоне безусловных красавиц вроде той же Селины. Рокэ Алва предпочёл бы её, по правде говоря, но Айрис родилась на свет, явилась в Олларию и не оставила ему выбора.

Рокэ на мгновение переводит взгляд и пытается понять, о чём думает Айрис. Она завидует? О нет, Айрис Окделл не из тех, кто будет завидовать такой ерунде как красота, пока за плечами титул, история и долг — странная ноша. Быть может, испытывает лёгкое чувство сожаления о том, что на Севере ей привили лучшее воспитание, а в столице приходится всё время показывать когти и зубы, чтобы не съели живьём. Прелесть Айрис непонятна в Олларии. Требуется время, чтобы рассмотреть живо поблескивающие глаза под словно выцветшими ресницами, всегда готовый к улыбке, слишком большой, будто у лягушки, милый рот; россыпь пшеничных веснушек на кончике носа и левой щеке, сильные ладони прирождённой наездницы и тонкие пальцы белошвейки, гордую посадку шеи, дивную линию спины, движения и грацию; то, как откусывая нитку, Айрис взмахивает ладонью с голубоватыми ровными ноготками из полумрака серого рукава, оголяя гладкий локоть, — словно рыбка всплывает к свету из океанских глубин.

Для её красоты нужно терпение — но Рокэ заинтригован. Рокэ находит время, наблюдает. Айрис поворачивает голову и сдувает с лица прядь волос, улыбается своим мыслям, не поднимает на Рокэ глаз — «свет, другим не откровенный».

***

Она держит яблоко в карамели, отсветы красного играют на закруглённых подушечках пальцев, на нежной коже горла в открытом летнем платье — разумеется, сером. Она держит яблоко в карамели — и полностью увлечена только им, словно яблоко — неотъемлемая часть её тела; красная лента в волосах, красный, наверняка липкий от карамели рот — она кусает плод зубами, такими же белыми, как яблочная плоть, — сердце Рокэ бьётся чаще, словно на дуэли. Он потирает переносицу.

— Что? — спрашивает Айрис. Капля яблочного сока стекает у неё по подбородку, и она слизывает её. — Вы сами сказали, я могу взять, что захочу.

— Я имел в виду вино. Кто ходит на самую трагичную оперу, по словам твоего восторженного брата, и берёт с собой яблоки в карамели?

— О, значит, всё в порядке, — она не обращает на него внимания. — Начинается!


— Хахахахахахах хаха ха, — Айрис утирает слёзы. — Ха!

— Чудный пример северного воспитания, — Рокэ смотрит влево: ну разумеется, в соседней ложе Катарина вздёргивает прелестный королевский носик и прикрывается веером. — Демонстрируется мне именно тогда, когда меня уговорили слушать этот кошкин плач, по ошибке названный пением.

Рядом в кресле, обитом красном бархатом, Айрис сползает ниже, закрывая рот кулаком и шмыгая носом. Это было бы смешно, если бы не было так не вовремя.

— Да что на вас нашло? — спрашивает Рокэ с искренним любопытством.

— Ахахахахо хохо ха, — она дрожит. — Аахаха.

Она даже говорить не может от смеха:

— Ахаха-ха, нет, вы… Ахаха, вы видите? — Айрис набирает воздуха в грудь, — вон та?

Палец в перчатке бесстыдно тычет в хористку в задних рядах, всю в блёстках, тафте и с самым кислым выражением лица, которое только можно себе представить.

— Да, вон та, — Айрис пытается сдержаться, — похожа на, хахаха-аха, ха!

— Похожа на кого?

— Мою мать! Как будто та съела неочищенный лимон и приготовилась к воскресной службе, что ведёт единственный священник моложе семидесяти в Окделле.

Рокэ закрывает рот. Смотрит внимательнее.

— Айрис, — он начинает устало, — я…

Он видит.

— Да, монсеньор?

— Ахахахаха хахаха ха, — говорит Рокэ.


Всегда есть что-то ещё — новизна не исчезает, даже когда они успевают облазить всю Олларию вдоль и поперёк. Прогулки по крышам и подвалам, в которые она затаскивает его, или тот праздник, который они провели на Дворе Висельников, где Айрис танцевала, приподняв юбки и выстукивая каблучками бесконечное стаккато на бочках (если это можно назвать праздником) — всё настоящее, до смерти увлекательное. Рокэ ещё никогда не было так интересно просто жить.

Это жареное молоко, которое готовят в тёмной забегаловке в Нижнем городе. Это самый большой магазин шляп в Талиге (нет, я не надену, я похожа на карпа в водорослях, понятное дело, кто такое купит — … о, не стоило, монсеньор, и правда). Это прогулки по Данару, когда Айрис так долго смотрит на воду, что постепенно её глаза меняют цвет с серого на серо-голубой, и хищнорылая лодка косо взрезает прозрачные волны. Это уличный кукольный театр, марионетка, похожая на Рокэ и Рамиро сразу. Восторженная Айрис выбегает с представления и тут же тащит Рокэ за собой (только не снова… не стоило, эрэа, и правда).

Зимой — как меняется её лицо в сумерках перед рассветом, качающееся пламя фонарей играет на её коже и веснушках, и она пахнет солью, морем и снегом, и держит его за руку, немного застенчиво.

Он не отпускает её ладонь.

***

Зимний Излом проводят дома. Селина болтает с Лионелем, Марсель подкидывает дров в камин и с удовольствием приканчивает очередного рябчика, сыто щурясь на идиллическую картину: Айрис сидит на широкой кушетке и гладит волосы Ричарда, убаюканного «Девичьей слезой».

Рокэ легко вскидывает на локоть бутыль игристого размера «святой Ариан» и пробкой мастерски гасит свечу в высоком канделябре —
Айрис позёвывает:

— А касеры нет?

— А не рановато ли тебе пить касеру? — подаёт голос словно бы спящий на её коленях Ричард, за что тут же оказывается безжалостно бит по губам маленькой ладонью; смеётся. Закрывает глаза, почти урчит, как медвежонок, которого накормили и пригрели — медвежонок, которого давным-давно поймал для них Эгмонт. Зверёк был ручной, ел кашу и рыбу, но однажды из любопытства задрал курицу. После этого Эгмонту пришлось отнести его в лес и пристрелить, хотя Айрис и Эдит плакали навзрыд. Айрис рассказала Рокэ эту историю, словно смущаясь своей грусти, но Рокэ видел, как сильно она любит Надор и как сильно скучает. И видит это не только он один. К слову..

— А вот на севере... — авторитетно начинает Айрис, и Эмиль тут же притворно стонет «когда же вы уже поженитесь». Рокэ делает вид, что не слышит, а Айрис не позволяет сбить себя с толку.

— Для крепости у нас касеру настаивают на крошечной щепотке мышьяка, — встревает Айрис, принюхиваясь к вину в бокале, который молча вручил ей Рокэ. Корчит рожицу: — И вино ароматнее, прозрачное, как лёд, что тает весной.

— Ещё что-нибудь? — уязвлённо спрашивает Рокэ. Селина хихикает.

— Кабанья кровь, — со скорбным лицом говорит Айрис, затыкая рот брату. — Лучшее блюдо в нашем «Белом олене».

Марсель давится крылышком; не выдержав, Айрис прыскает со смеху.

Рокэ положительно влюблён в этот смех.

***

Самое начало Летних ветров — и Айрис на той же кушетке следит за густеющей темнотой за окном. Она уже слышала о Варасте — все слышали, — и пока не сказала об этом ни слова. Рокэ подливает ей вина и садится у погасшего камина.

— Вы верите в хаос, но и верите в то, что хаос можно упорядочить, при этом веры этой стыдитесь — наивная риторика в стиле моего старшего брата, от которой вы безуспешно пытаетесь его избавить. Точность. «Крепкость семнадцать градусов, Марсель!». Не чёрная кошка перебежала дорогу, но искра от непогашенного очага спалила полгорода. Не прогневали Создателя, но тифозная Мэри напилась из колодца, — продолжает разговор Айрис, облизываясь.

— Разве это не так?

— Не всегда, — рассеянно говорит Айрис. — Немилосердные призраки преследуют вас неотступно.

Она допивает дорогое вино залпом и тычет за спину Рокэ — отблеск свечи пляшет на бледном ногте и чёрном карасе фамильного перстня. Рокэ оборачивается, не удержавшись, зная, что там пустота, и всё равно, всё равно... Айрис зло смеётся.

— Значит, верите.

Рокэ поднимается рывком и уходит из комнаты, не посмотрев на Айрис.


Спустя три часа после Совета Рокэ Алву зовут в покои кардинала — полчаса он проводит с королём, два часа — с Дораком. Чашка шадди с перцем, поздравление с помолвкой, «неплохо придумано, Рокэ», крепкое, энергичное рукопожатие и улыбка, которая кажется слишком уж дружелюбной. Дорак разговаривает с ним как с непослушным ребёнком, — он злится, но на себя, не Рокэ. Как он мог позволить вести игру не на своих условиях, позволить Штанцлеру и Катарине заманить Рокэ в Варасту — немыслимо. Невероятно.

Манрик деловито подсовывает ему бумаги и доверенности, сотни и сотни бумаг — «это всего лишь формальность, но надо быть уверенным, понимаете, что вы полностью осознаёте степень наказания за ошибку, Проэмперадор».

Катарина касается его руки своей и робко улыбается (они не одни, поэтому, конечно, она улыбается), и желает ему удачи. Она говорит, что Рокэ выглядит замечательно. Велит передать привет Айрис и спрашивает, где будут справлять свадьбу. Говорит, что будет за него молиться — ну разумеется. Рокэ целует её ладонь быстро и грубо, словно мечтает укусить.


Собирается он неторопливо, изредка берёт то одну книгу, то другую, кладёт их и снова поднимает, смотрит в пол, не видя — мысленно развёртывает армии. Айрис засовывает в неплотно прикрытую дверь лохматую голову:

— Уйди, — предупреждает Рокэ. Даже для собственных ушей его голос звучит незнакомо. Хрипло. Чужим. — Уйди.

Айрис упрямо заходит в кабинет, скрещивает руки на груди.

— Я попросил тебя уйти, — он огрызается в ответ на её упрямо вздёрнутый подбородок. В горле пересыхает, и он наливает себе вина. Бокал горит на фоне огня, тёмно-рубиновый сияющий омут — Айрис следит за переливами алого не отрываясь, словно не слыша Рокэ.

— Дверь была открыта. Вы говорили, когда открыта, тогда можно.

— Моя ошибка. Можешь закрыть её на обратном пути.

— Я пришла извиниться, монсеньор. Я не должна была… Говорить то, что сказала.

Она подходит ближе, останавливается так, что мысками туфель касается его сапог. Ей правда жаль, даже глаза блестят сильнее обычного. Губы дрожат.

Рокэ отводит взгляд.

— Пожалуйста, уйди. Нечего тебе со мной делать. Я живу один, сам по себе, вместе со своими тенями, — устало; потирает виски.

Пальцы Айрис дотрагиваются до его ладони, и он невольно сжимает их — она тёплая, а он успел так замёрзнуть…

— Нет. Больше не один, — печально говорит Айрис. — Простите меня. Я была очень зла, когда услышала о войне и вашем походе. Дурацкая затея. Вы принимаете наказание, вы и караемый, и карающий. Это страшно. Помните, на севере говорят, что мертвецы не отбрасывают тени.

— И что ты хочешь от меня? — сдаётся Рокэ.

— Следите за своей тенью.

— Мне пора, Айрис.

— Дворец может подождать одну минуту. Война всё ещё будет ждать и… и через несколько кошкиных минут, Чужой подери!

Рокэ никогда не слышал, чтобы Айрис Окделл ругалась — учитывая то, что он никогда не видел её плачущей, день уже полон удивительных, небывалых событий.

— Пообещайте, что не будете совершать глупостей.

— Мой отец взял с меня это же обещание перед Лаик. И куда это меня привело, — с преувеличенной тоской говорит Рокэ, и Айрис нервно улыбается. Конечно, он сделает какую-нибудь глупость (разумеется. Как насчёт пыток? И непременно — мёртвых женщин и детей, которые не просили войны и не ждали её.) — это лишь вопрос времени, он уверен. На войне случаются скверные вещи.

— Не буду совершать глупости. Я постараюсь.

— Пообещайте. Пообещайте, Рокэ, что вернётесь, или помоги мне Создатель, но я буду Алва, даже если придётся выходить замуж за шпагу и коробку с орденами. Это так нечестно, — Айрис шмыгает носом. — Я не смогу вынести и мысли о том, чтобы потерять вас. Это так нечестно.

Она не дотрагивается до него, отдёрнув руку, опускает голову — мрачное, меланхоличное дитя, которое никогда раньше не позволило бы себе «не дотронуться» до него, если хочется. Её голос дрожит, как её пальцы на мятом платке, что она рвёт на кусочки.

— Айрис, — начинает Рокэ. Закрывает глаза, крепко, напитывается темнотой, снова распахивает. — Помнишь, мы смотрели на звёзды? Ты сказала, что созвездие Лебедя похоже на ручищу, что держит кружку с пивом?

Она смотрит на него, озадаченно нахмурившись.

— Вы ненормальный, — она вздыхает. — Помню.

— В самой его середине есть звезда, stella lucida, так их называют на древнегальтарском, — произносит тихо, приподнимает ладонь, и она протягивает свою, навстречу, как в зеркале. — И говорят, она словно магнит для всех остальных звёзд — на миллиарды хорн, всё ближе и ближе. Она тянет, тянет, и вся звёздная вселенная, в конце концов, кружится вокруг неё. Это центр всего мира.

— О…

— Айрис… — Рокэ замирает, потому что никогда в жизни он не говорил никому таких слов. Даже Эмильенне. — Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

— Это я? — она сжимает его ладонь, крепко, до боли. — …притягиваю?

Айрис всхлипывает, потом поднимает голову и встречается с ним глазами.

— Верьте моему брату. Когда станет плохо, очень плохо, и надежды не останется, поверьте ему, в него, и позвольте себе пожалеть его, — она говорит. — Он часть меня, и вы уже любите его, хотя и сами не знаете, — слова чистые и ясные, как кусок льда в лесном озере.

— Мы за тобой вернёмся, — говорит Рокэ.

— Вы обещаете? — грустно улыбается. — Вы можете это обещать? Потому что если не можете, это ничего, я всё понимаю, ну это же всё было… несерьёзно. Как шутка, которая, знаете, слишком долго длится, и я всё жду, когда же в меня ткнут пальцем, и все рассмеются.

— Мне пора, — Рокэ отпускает её руку, уходит первым, не оборачиваясь.

***

Рокэ мало спит по ночам — как и все они, Феншо, Савиньяк, даже адуаны и Лово, который рычит на луну, — гуляют, сидят у палаток, играют в кости или тонто, пьют слабый шадди. Когда Рокэ проходит мимо, они смотрят на него, молча, кивают друг другу и расходятся прочь, одинокие, как призраки. Рокэ меряет шагами жёсткий саграннский берег, чувствует земную дрожь и размышляет о том, когда падёт.

Однажды Ричард выпил слишком много вина и сказал Рокэ по секрету, что может чувствовать, как под камнями пульсируют корни деревьев, как медленно трескаются гигантские каменные плиты из-за крошечного зелёного ростка — одного-единственного.

Рокэ, конечно, тогда не поверил ему, влил воды и велел слуге уложить его спать, но —

— Эр Рокэ, — говорит Ричард, не поворачиваясь. — Я знаю, что это вы. Левой ногой вы наступаете сильнее. Я знаю, потому что почему-то чищу ваши сапоги, и левый каблук износился…

— Замолчи, Дикон. Звучишь как моя жена, упаси Создатель, — он садится рядом, подталкивает в костёр ещё ветку. — Что тут у нас?

— Барсы. Два-три всадника, — он покачивает головой. — Они ничего не делают, просто молча стоят на гребне холма. Это даже красиво.

Он не улыбается, но Рокэ слышит мечтательность в его голосе.

Рокэ всё-таки не понимает этого мальчишку. Вот и сейчас они сидят в уютной тишине, несмотря на враждебную, непривычную степь, и Ричард — кто может сказать, о чём он размышляет, глядя то в огонь, то на цепочку недвижных врагов? Ночь, королева, отец, война, смерть — по опыту Рокэ знает, что в его голове слишком много мыслей; хаотичных и потому непредсказуемых. Иногда, в самые тёмные бессонные часы, ему интересно, что о нём думает его — воспитанник? — оруженосец. О чём он думал, принося присягу, сражаясь на дуэли, отказываясь его травить, — о чём он думает, видя свою сестру и Рокэ вместе.

— Вас определённо что-то гнетёт, — говорит Ричард, не поворачивая головы.

— Разве что война, но это же такой пустяк для тебя.

Ричард закатывает глаза — давно ли он ещё трясся при виде Первого маршала как листок, и вот поди ты. Айрис определённо подрывает его авторитет.

— Все сомневаются в себе.

Я сомневаюсь, — Рокэ пожалеет об этих словах, но решает подумать об этом позже. — Сомневаюсь, продолжить ли завтра сражение, что начал сегодня, сомневаюсь, смогу ли победить.

— Когда я говорил «все», я не имел в виду вас… Но и вы? Невероятно.

— О, Ричард. Благодарю тебя. Мне уже гораздо лучше.

— Теперь вы злитесь.

— Нет. Не знаю. Самую малость. Для тебя, мой герцог, сейчас всё легко. Ты следуешь за мной, выполняешь мои приказы, ничьи больше, потому что ты, по какой-то причине, тоже позволил себе поверить, что настолько же лестно, насколько непонятно. Бедный эр Август, все труды насмарку.

Ричард улыбается — на мгновение Рокэ хочется снова стать тем далёким и холодным человеком, который впервые увидел его на площади Святого Фабиана. Он хочет напомнить Ричарду, где его место, но лицо Айрис… Лицо Айрис отражается в лице её брата, и Рокэ смягчается. Кем бы они ни были до встречи друг с другом, они изменились.

— Ну и, — Рокэ спрашивает своего оруженосца, полный странного любопытства. — Я смогу победить?

— Я не знаю, как насчёт «сможете», эр Рокэ, — говорит Ричард. Весело поблескивает такими же серыми и тёплыми, как у сестры, глазами, полными света. — Только знаю, что обязательно победите.

В восьмиугольных фонарях бьются мотыльки, и каждая секунда тянется шестьсот шестьдесят шесть секунд, но Рокэ засыпает, взъерошив тёмно-русые волосы и прижав ладонь к сердцу, пока Ричард несёт дозор снаружи, уставившись глазами на неподвижный, словно вырезанный из чёрного картона, плотный силуэт барса.


Рокэ занят — рекогносцировка, разведка, расчёты — и не вспоминает об Айрис. Затем было Дарамское поле, белый жуткий ужас медленно осыпающихся камней, сметающей всё живое воды. Но Айрис всегда с ним. Чем хуже становится, тем ровнее и спокойнее стоит Рокэ. Он стреляет без промаха и ни о чём не сожалеет.

***

Разумеется, ничего не получается так просто, как ему мечталось на короткий миг после победы.

Он приезжает в Олларию, принимает положенные почести и солидную долю ненависти, и Айрис не в столице. Наверное, её каникулы закончились, и без его заступничества Мирабелла зацапала блудную дочь обратно в стылые камни. Вампирша.

Он учит Ричарда драться, спит с Катариной — не из желания, но из механической привычки, впервые за пятнадцать лет открывает Дидериха и даже ухитряется пожалеть протагониста. Он изо всех сил старается не жалеть себя.

Он даёт Ричарду отпуск, втайне надеясь, что тот приедет и привезёт вести о... о вверенной Рокэ провинции. Он едет в Фельп, побеждает и неожиданно остаётся на праздник в честь себя и непобедимого фельпского флота (но больше в честь себя). В середине тоста грандукса Рокэ встаёт, и все удивлённо замолкают.

— Простите. Я неожиданно вспомнил, что у меня назначена встреча.

***

Ричард сопит. Потом вздыхает. Потом начинает фальшиво насвистывать.

Рокэ сдаётся: искать материнскую шкатулку невозможно, пока его оруженосец ходит за ним хвостом.

— Что тебе нужно, несносное создание?

— Это по поводу Айрис. Вашей женитьбы.

— Да почему все думают, что я на ней женюсь! — взрывается Рокэ. — Что за бред?!

— А разве нет? Потому что иначе я теряюсь: зачем ещё Мариса всё утро начищает ваши фамильные обручальные браслеты.

Рокэ открывает рот. Закрывает рот. Потирает виски.

— Так чего ты хочешь?

— Я хочу отпуск, аудиенцию с королевой и никаких тренировок раньше пяти утра.

— Может, корону с неба тебе тоже достать?

— Или я скажу Айрис, что вы храпите. Как кабан.

— Это наглая ложь, герцог Окделл.

— Но ей-то откуда знать.

— А тебе откуда знать, в таком случае?

Ричард замолкает, тоже вздыхает.

— Ну хотя бы тренировки….

— Пошёл вон с глаз моих. Подъём в шесть, и если ты снова заснёшь посреди стойки, я обещаю…

Ричард радостно перебивает:

— Кстати, Айрис мне всё рассказала.

— Рассказала что — всё?

— Ну, про отца. Вы странный, эр Рокэ. Но неплохой. Кажется.

— Ещё одно хорошее слово в мой адрес, и я напишу об этом твоей матушке, — угрожает Рокэ. — Пока меня не будет, из дома без Хуана ни ногой, понял? Я даже при желании не смогу поймать твои пули, пока буду… далеко.

— Хорошо, эр Рокэ, — Ричард щёлкает каблуками.

— Сколько раз я говорил не называть меня так?

— Хорошо, дядюшка.

Ричард смеётся, уворачиваясь от тома комедий Дидериха, которым швыряет в него Рокэ, и с грохотом слетает по лестнице. Рокэ улыбается.

Дядя. Звучит не так плохо, как могло показаться вначале.

***

Деревню с брызнувшими из-под кровель воробьями и хмурым солнцем в лужах он проезжает быстро, переводит дух, только увидев вывеску с бьющимся в припадке оленем — вдохновенный шедевр самобытного надорского художника. Внутри темно и тихо — шум голосов мгновенно стихает, стоит только Рокэ перешагнуть порог.

Толстый трактирщик оценивающе смотрит на его перстни и драгоценную гарду шпаги и расплывается в улыбке — шепчет что-то рыжему мальчишке и с подзатыльником отправляет прочь — и всё это радостно приветствуя Рокэ. Не спрашивая имени, щедро наливает тёмного пива такой густоты, что Рокэ удивляется, как это его не режут ножом; мгновенно ставит перед ним блюдо с зажаренным петухом, холодного поросёнка и полкруга божественного белого сыра, ароматные зимние груши, ту самую касеру в тёмных бутылях, репу в меду, мягкий хлеб, поистине бесконечные блюда умопомрачительных запахов — и Рокэ понимает, что его не выпустят отсюда, пока он не пожалеет, что родился на свет.

Выбраться из трактира удаётся чудом. Моро отказывается покидать ясли с овсом, и Рокэ решает пойти пешком.

Не видно ни души, даже того рыжего мальчишки, только вдалеке на дороге, которая изгибается вокруг холма как кошачий хвост, пригоршня теней, что идут против ветра. Вид знаком до боли — старые дома, утопленные в зелени древних деревьев, несколько пастушечьих костров на сочных лугах вдалеке — лугах, которые холмами восстают из леса. Дальше поля с истрёпанными ветром птицами и жимолостью, болота; ели сливаются в единую тёмно-синюю дымку на горизонте… Странная земля, Надор, — есть всё, и всё равно никто не счастлив.

Прозрачное озеро с крошечной лодкой, которая словно привязана к облакам, озеро с всегда недвижной водой. В ней — уверенное отражение замка, и потому реальный кажется в два раза больше, чем есть. В окнах ещё горят огни. Немедленно приходят воспоминания — факелы, солдаты, лязг, наливающийся лиловым синяк, холодная женщина с кипящими зеленью глазами, густой запах вина из разбитых бутылей и бочонков, запах гари. Замок Окделл в месяц Весенних Скал. Семь лет назад он привёл сюда свои войска. Впервые до Рокэ доходит, как глуп его приезд. Мирабелла отвернула от него голову, и Айрис тоже, а он оставил их тут и уехал в столицу, не думая о них долгие, долгие годы, пока Надор истекал кровью.

Он всё ещё может повернуть назад.

Он должен повернуть назад.

Рокэ чувствует приступ внезапной злости на себя, тлеющий внутри него словно клеймо. За то, что приехал сюда, будто влюблённый подросток, как тогда, на Винной…

На Айрис — за то, что она оказалась в самом центре чего-то настолько необъятного и ужасного, что сейчас выстуживает ему сердце, стоит лишь подумать об этом. Он останавливается.

Разворачивается.

И чувствует порыв ветра, смех —

Айрис.

***

Бежит к нему, босая по темноте и бесстрашная, придерживая шаль и зажав в зубах яблоко.

— Сердце почуяло, что вы здесь. Любовь моя.

— Трактирщик донёс, — размышляет Рокэ. — Но почему тебе, а не герцогине?

Айрис жуёт.

— Потому что моя мать в жизни не ступала в этот трактир, ни монетки не отвалила. А я сказала, что вы купите у него все бочки пива, которое варит его жена. Я не ожидала увидеть вас снова, — она думает вслух. Она выросла из своих серых платьев, и теперь они заканчиваются чуть ниже колен, но она выглядит здоровой и спокойной. — Но знала, что увижу вас снова.

Она почёсывает голень пыльным большим пальцем.

— Это вообще имеет смысл? Наверное, да. Я не могла ждать известий о неминуемой смерти Ричарда, вашей смерти. Я соскучилась по сёстрам. По матушке я тоже соскучилась... Ни слова, Рокэ. Да и выморочность столицы порядком меня утомила. А где мои города на кончике шпаги, которые вы хотели преподнести?

Они валяются в траве и смотрят на звёзды — Айрис смеётся от радости, и смех звучит для Рокэ как симфония, словно пир для умирающего от голода. Он бы рассказал ей пару историек Марселя, чтобы она смеялась ещё, но.. но не стоит слишком уж торопить события, не так ли?

— Это Охотница. Лучше и ярче всего она видна с Алвасете, но когда небо ясное, здесь видны даже звёзды на её поясе.

— Она победила великана и забрала его пояс. Я читала об этом. Она убивала всех, кто посмотрел на неё и не отвёл взгляд. Какое целомудрие.

Рокэ закрывает глаза, и тогда она мягко гладит его брови самыми кончиками пальцев, касается ресниц — он морщит нос и открывает глаза. Айрис склоняется к нему совсем близко, пристально смотрит как кошка:

— Попались, — серьёзным голосом. — И не отвели глаз.

— Айрис Окделл, ты выйдешь за меня замуж? — спрашивает её Рокэ.

— Мне надо подумать, — потягивается Айрис. — Может, вы уже слегка староваты для меня.

Рокэ фыркает.

— Знаешь, — она кладёт голову ему на плечо. — У нас, эсператистов, есть поговорка. Расскажи о своих планах…

— Чтобы рассмешить Создателя, — заканчивает за неё Рокэ. Айрис перекатывается набок, чтобы посмотреть на него. Рокэ думает, что когда она постареет, у её губ разбегутся морщинки — она всё время улыбается — может, потому что он рядом?

— И вот мы здесь. — её глаза сияют в полумраке, от смеха, от звёздного света. — Думаю, у Создателя действительно неплохое чувство юмора.

— Или странное.

— Или странное, — она соглашается.

— Я не верю в вашего Создателя, — напоминает ей Рокэ. Ему интересно, моргнёт ли она, помрачнеет, пропадёт ли на мгновение улыбка с этих губ — силу предубеждений нелегко преодолеть. Она не делает ничего из этого — перекатывается обратно к нему, ладонь на груди, переплетает свои ноги с его. Она подходит к нему как последний, потерянный в детстве кусочек головоломки, делая его целым. Она… подходит.

Всё никогда не будет как прежде — как будто два года в Олларии, урок астрономии на траве и разделённый на Излом бокал вина могут изменить смерть Эгмонта и разорённое фамильное гнездо и повернуть события вспять — но… Но Айрис, думает Рокэ, постарается сделать всё правильно. Он зачарованно смотрит на две крошечные луны, отражающиеся в её тёмных глазах, — откуда, ведь пока они лежали на его плаще, небо постепенно закипало рассветом…

— Тебе и не надо, — говорит Айрис, наклоняется и целует его:

— Верь в это.




@темы: отблески этерны, гомер, мильтон и паниковский, angsty medieval barebacking

URL
Комментарии
2017-03-26 в 22:44 

irina-gemini
И любовь постучится, и радость придет... - И пройдет – ничего, пройдет...
эм, ну вот я нешиппер...какая прелесть!
и отдельное спасибо,что не модерн!ау

2017-03-27 в 00:32 

Персе
третий радующийся
irina-gemini, ух ты, спасибо вам большое :inlove:
да, я как-то не очень люблю модерн!ау как факт, хотя есть потрясающие тексты )) но нравится именно антураж оэ. так что тут я наплевала на достоверность и пошла привычным путём ))

очень рада, что прочитали и вам зашло! *О*!

ну вот я нешиппер
вот-вот, о чём и говорю хд

URL
2017-03-27 в 00:45 

irina-gemini
И любовь постучится, и радость придет... - И пройдет – ничего, пройдет...
Персе, (мне бесконечно просто стыдно,что ЗФБ не читала...)
честно сказать,антураж ОЭ - та причина,по которой это дело никак не утратит для меня актуальность.Всяких модерн-канонов-много, а фентезийно-исторических нет,к тому же я никак не освою Престолы (ну и опять же,там скорее позднее средневековье,как я понимаю)

2017-03-27 в 01:03 

Персе
третий радующийся
irina-gemini, а я люблю позднее средневековье даже больше условного периода оэ :shy:, но да, там немного другое время )) попробуйте престолы ещё разочек )) честно - половину первой книги мучилась и думала, что мартин просто ужасно пишет.
ровно после половины я открыла книгу и очнулась спустя неделю, когда прочитала все вышедшие вообще и с ужасным книжным похмельем ЕЩЁЁЁЁЁЁЁ
мартин тру :inlove: а как он логичен! а какие детали, диалоги, проработка характеров, истории, мира! :beg:

(мне бесконечно просто стыдно,что ЗФБ не читала...)
да ну что вы )) чтение должно быть в радость, а не в обязаловку, иначе весь смысл хобби теряется )) наверстаете, когда будет настроение :kiss:
Всяких модерн-канонов-много, а фентезийно-исторических нет
хватает всякого говнофэнтэзи, но потенциала для фэндома не очень много, это да. в одном герои не ок, в другом сюжет провисает, в третьем сьюха на сьюхе и сьюхой погоняет, в четвёртом мир не нравится...

а оэ чем-то цепляет )) ну и здорово, что цепляет, на самом деле!

URL
   

тыгыдык тыгыдык тыгыдык

главная