22:52 

Персе
третий радующийся
юурам :heart:, «барьер между мирами закрывается, когда они — по разные стороны границы». безрейтинговый юст, лорка и милорад павич в сеттинге аниме, nuff said.

Если утром сорву яблоко и пущу его вниз по реке, вечером ты сможешь съесть его на берегу моря



— Почитай мне.

Юури смотрит поверх книги, которую дал ему Мурата, — медленно. Сначала на поджатые голые ступни, потом выше, охватывает взглядом — почти обнажённого, завёрнутого в полотенце после купания; следит, как Вольфрам вытирает потемневшие от воды волосы.

— Несколько часов проболтался в этом храмовом бассейне, пока пытался найти ту заколку, которую ты принёс для Греты и, конечно, потерял. Я заслужил. Так что читай вслух, — повторяет Вольфрам, прислоняясь к нему прохладным плечом. Юури застывает на мгновение, потом заставляет себя перевернуть страницу.

— Я уже прочёл почти половину главы, Вольфрам.

— Прочти снова.

— Я занят.

— А я хочу, чтобы ты почитал мне! — тон повышается, словно Вольфрам дразнит, но тут же смягчается. — Пожалуйста.

Юури вздыхает, откладывает книгу; «Адский бейсбол» может подождать, тем более, Юури почему-то думает, что эта книга не вполне... во вкусе Вольфрама.

— Что бы тебе хотелось?

Вольфрам пожимает плечами.

— Что-нибудь из твоего мира, — решает он. — Что-нибудь прекрасное.

Вольфрам фон Бильфельд, думает Юури и говорит:

— Ты не слишком сузил выбор, знаешь ли.

Вольфрам закатывает глаза, опирается о колено Юури. Вода просачивается сквозь плотную тяжёлую ткань школьной формы.

— В таком случае... Лирику.

— Имеешь в виду поэзию? Вольфрам…

— Заткнись, — бурчит Вольфрам.

— Лучше бы ты попросил Мурату или Конрада. Стихи нужно читать наизусть, а не по книжке.

— Тогда прочти наизусть. Неужели ты такой слабак, что даже этого не можешь?

— Не зови меня слабаком, — машинально отвечает Юури и пытается вспомнить хоть что-нибудь.

Вольфрам улыбается в предвкушении: когда его увлекает услышанное, на лице появляется удивлённое выражение, как будто слова бесконечно изумляют его; всегда упрямо поджатый рот забывает свою гримасу, становится мягче, вишнёво-розовые губы приоткрываются так, что становится видна полоска острых белых зубов, маняще поблёскивающих.

Что-нибудь прекрасное. Ну да.

Турийский голубь с нежными зрачками... — осторожно, по памяти начинает Юури стихи, которые в самолёте как-то одолжил ему доктор Родригес. Полёт из Швейцарии был долог и скучен, Юури открыл книгу с переводами почти нехотя — и пропал. — К тебе летит посланцем белоперым, как дым костра, сгорая на котором, я заклинаю медленное пламя. Пуховый снег над жаркими крылами, вскипая, словно пена по озерам, жемчужно стынет инистым узором, — продолжает он увереннее, сложив ладони на коленях и опустив голову. Кроме его тихого голоса и их общего лёгкого дыхания нет ничего важнее; нет ничего. Запах чистой воды и Вольфрама кружит голову. Юури прокашливается перед тем как продолжить. — В саду, где наши губы отпылали. Погладь рукою перышко любое — и снежная мелодия крылато весь мир запорошит перед тобою, — Вольфрам опускает голову на руки. Его волосы льются сквозь пальцы, как жидкое золото, и Юури отводит взгляд.

Воздух становится слишком сухим. Жарким. Всё замирает; хрупкое, яркое, готовое разбиться от неловкого движения, словно вселенная задерживает дыхание.

Так сердце от заката до заката боится... — Юури произносит полушёпотом и замолкает.

Неожиданно всего становится слишком много — давления, тепла, их близости друг к другу — всё то, что было нежным, незнакомым и чудесным в одну минуту, в следующую сжимает его горло удавкой. Юури бьёт дрожь.

Вольфрам наблюдает за ним из-под тяжёлых ресниц.

— ...Юури?

Он зачарованно смотрит на Вольфрама, потом вспоминает, что надо улыбнуться — вспоминает на полсекунды позже.

— Я… Я забыл, как там дальше.

Вольфрам смотрит ему в глаза — на те же полсекунды дольше. Бьёт его по колену раскрытой ладонью.

— Дурак. Я же сказал тебе читать по книге.

— Ты ранишь меня, Вольфрам, — шутливо говорит Юури. Вольфрам встаёт единым грациозным движением — капли воды, упавшие с него, виснут у Юури на ресницах, касаются губ, возвращают в реальность.

***

В детстве Вольфрам занимался с учителем рисования, который показал ему, как смесь индиго и жжёной умбры создаёт палитру прозрачного, нежно светящегося изнутри серого. Попробуй, прямо на бумаге. Эти мягкие оттенки необходимы, обойтись без них Вольфрам теперь не может. Вспоминая давние уроки, тщательно выписывает светлые прожилки на тёмных лепестках. Сияющие пуговицы на необычной школьной форме, сполохи света в чёрных волосах.

Правда? — переспросил тогда учителя Вольфрам; сияя, обмакнул маленький палец в холодную, пахнущую металлом краску и занёс руку.


Без вещей Юури их спальня кажется пустой, покинутой — хотя они с Гретой всего-то убрали несколько зимних курток, случайно зацепившийся за спинку кресла красный шарф, недочитанную книгу — закладкой служили бейсбольная карточка и — в самой середине — крошечный, сложенный вдвое лист бумаги с чернильными знаками, выведенными неумелой рукой; будто писал ребёнок или человек, который плохо знает чужой язык. Вольфрам вертит лист в пальцах; представляет себе родной дом Юури; с фотографиями в ярких рамках, развешанными по стенам, уводящими взгляд от одного момента прошлого к другому, всё дальше, Юури в младшей школе, Юури на первом бейсбольном матче, Юури в платьице, но уже с короткими волосами, беззубо и решительно улыбается в камеру.

Впервые в своей жизни Вольфрам чувствует, что не может контролировать свою силу, будто мебель из тёмного дерева ждёт только его команды, чтобы вспыхнуть. Вольфрам опускается на колени и тяжело дышит, пока гнев не утихает, сменяясь тоской.

Время не стоит на месте, как бы ему ни хотелось. Сколько зим прошло в том мире с тех пор, как Юури и его высочество ушли? Сколько раз Вольфрам приходил в храм Истинного короля и сидел у фонтана, наблюдая за кувшинками: Кто я? Что мне делать без тебя? — и ясно понимал, как прост на самом деле ответ.

Я должен оставаться на твоей стороне, что бы ни произошло. Даже если остальные забудут, даже если его высочество предаст, я никогда тебя не покину, Юури.

***

На самом пороге грозы Юури распахивает окно спальни в полную умытой зелени ночь. Лампа слабо мерцает; в колеблемом ветром свете на подоконник то и дело, как кошки, прыгают тени. Влажные доски пахнут сосной, в натекшей от дождя луже бессильно тонет стыдливо обкусанный бок месяца. Мурата хрустит чипсами, листает журнал: Юури всегда было непонятно, то ли он действительно так равнодушен, то ли за тысячи лет научился виртуозно скрывать, о чём на самом деле думает.

— Твоя мама сказала, что ты не хочешь говорить с ними. Замыкаешься в себе. Тогда поговори хотя бы со мной.

Юури отворачивается.

— Не могу даже смотреть им в лицо. Я ведь… едва не остался в том мире. Едва-едва. Едва не бросил родителей и Шори.

— И теперь ты чувствуешь вину? Ну и ерунда. Ты же вернулся, а колебаться — это по-человечески.

— Но мы же не люди, — замечает Юури рассеянно. — Да и ты сам говорил, «сила материнской любви может преодолеть барьер между мирами». А у меня не выходит. Я виноват перед всеми, кто остался там. Перед Гретой, Конрадом, Гюнтером. Вольфрамом.

Мурата облизывает пальцы.

— Это нормально. Тебе нечем преодолеть этот барьер. Например, ты же не любишь Вольфрама, правда?

— Как, ты думаешь, все будут выглядеть, если я вернусь? — не отвечает на его вопрос Юури.

— Не «если», а «когда», — отмечает Мурата, покашливает. — Полагаю, так же. Но у Греты, может, уже будут свои дети.

Юури представляет их как наяву, темноглазых, юрких, как ящерки, — самому старшему около тридцати, и на семейном пикнике ему приходится наклонить голову, чтобы Вольфрам мог встать на цыпочки и надеть на тёмные волосы венок... — Юури улыбается.

А Вольфрам ведь тоже вырастет.

— Он будет хорошим королём, — говорит Юури. — Но мы ведь всегда это знали, правда?


Юури встаёт ранним утром, когда солнце ещё низко нависает над горизонтом; круглое и тяжёлое от жара, оно ползёт по карнизам, дробится в отражениях торгового центра через дорогу. Юури надевает куртку поверх пижамы, выходит на крошечный задний двор; кружка горячего кофе греет ладони.

Пока ещё прохладно, но будет теплее. Сейчас всё вокруг влажное, холодное и молочно-туманное в синеве, как тонкая кожа на запястьях, прямо над венками. Свет робко пересекает аккуратную лужайку, клумбу с цветами, застенчиво окрашивает розовым белую изгородь, подбирается к Юури всё ближе — в последний момент Юури ступает в залитую солнцем траву, закрывает глаза, подставляет лицо солнцу, видит хвосты комет, фейерверки на внутренней стороне век, звёзды и огонь от свечей.

Он верит, что где-то очень далеко Вольфраму снится рассвет.

***

Свет столпами льётся сквозь высокие окна, и Вольфрам жалеет, что не задёрнул полог на ночь. Лучи горячие, слишком жаркие. Вольфрам, конечно, может выбраться из кровати и спуститься в подвал, где всегда сумрачно. Или наоборот, выйти на улицу, позволить солнцу пропитать его насквозь (после расставания с Юури Вольфрам становится таким бледным, почти прозрачным, самое яркое пятно в нём — лиловые тени под глазами). Расчесать отросшие волосы, оседлать лошадь и проехаться верхом, может прочитать, наконец, свитки и книги, которые приготовил для него Гюнтер. Гвендаль и мама пока деликатно молчат, но Вольфрам прекрасно знает, кто будет следующим мао.

Вместо этого Вольфрам утыкается в прохладный бок подушки и закрывает глаза.

Чем больше дней проходит, тем тяжелее ему становится заставлять себя делать хоть что-то. Поэтому он лежит в постели, свернувшись калачиком, и изучает резные столбики кровати, где они спали вместе. На правом столбике — искусно вырезанная птичья стая, деревянное крыло чайки отбито, потому что Юури когда-то случайно задел его локтем. Они с Гретой аккуратно приклеили его — так давно, кажется, в другой жизни. Полог вышит звёздами. Вольфрам знает их наизусть, каждое созвездие в тёмно-синем шёлке: Охотница, три пальца ниже от месяца, рядом с Морским Коньком, Мостом и Матерью, и у самого золотого шнура, который держит ткань, Северная звезда.

Иногда Вольфрам представляет чужие звёзды — Пояс Ориона, Млечный путь, Плеяды. Полярная звезда. Юури показал ему все, что знал сам, когда они сидели у его крошечного дома на Земле, завернувшись в одеяла. Такой бесконечно уставший, Юури понимал, как Вольфраму не хочется терять ни секунды в новом мире, ни секунды рядом с Юури, поэтому Юури улыбался, прижимался к нему ближе, для тепла, и терпеливо рассказывал о созвездиях, поглядывая на небо (но чаще на Вольфрама).

Северная и Полярная — одна и та же звезда под двумя именами, говорит Вольфрам. Юури озадаченно моргает.

Теперь знаю, что в твоём мире мне искать в первую очередь, отзывается он; голос мягкий и сонный.

Вольфрам осторожно убирает чёлку с его лба. Глаза Юури кажутся такими же чёрными, как небо над головой, и такими же яркими. Теперь мы оба знаем.


Тоска по Юури накатывает на него бесконечными морскими волнами. Однажды Вольфрам спрашивает Шери, утихнет ли когда-нибудь эта жажда, и на несколько секунд Шери — совсем не та, к которой привыкли они все. Слишком грустная.

— Да, — прерывистым тихим голосом, опустив голову. — Со временем. Ты учишься быть без него, жить дальше. Заново. Это трудно, но потом становится легче.

Может быть, действительно будет легче. Может, когда Вольфрам наденет тяжёлую корону из тусклого золота, такого же цвета, как его волосы, и примет в руки своё королевство, он будет думать о Юури с улыбкой. Мысли будут приносить не боль, а лишь лёгкую радость и ностальгию. Вольфраму уже чуть легче — бесконечная рутина и дела, которыми его заваливает Гюнтер, не оставляют ему времени, чтобы сидеть и жалеть себя, дела — его привычная клетка, за прутья которой он впервые держится почти с благодарностью, делая шаг, сначала один, потом второй. Это лучше, чем сидеть у бассейна в храме Короля и дышать запахом лилий и древности.

Но сначала Вольфрам спит. Просыпается, только чтобы съесть немного супа и печенья Греты, которое она готовит ради него, и засыпает снова. Иногда к нему приходит мама и Гвендаль, гладят его по голове, сидят у его постели все безлунные ночи напролёт. Вольфрам чувствует себя одновременно очень старым и очень юным — иногда в полусне, когда тени скользят по стенам и виснут на лепнине, а Грета спит, крепко обняв его руку, как плюшевую мишкопчелу, Вольфраму кажется, он видит Юури, слышит его голос, который зовёт его, пытается докричаться до него — и Вольфрам кричит в ответ, но из его полуоткрытых губ не вылетает ни звука. Может быть, барьер, разделяющий их миры, постепенно слабеет, может быть, в нём появляются крошечные трещины, может быть, Вольфраму всё это снится.

Может, нет никакой разницы.

Утром он чутко прислушивается, ждёт осторожных шагов, короткого тихого смешка, — Юури всегда улыбается, когда видит, как Вольфрам раскидывается на кровати; ждёт короткого прикосновения чужих пальцев, когда Юури натягивает на него одеяло.

Ждёт, и ждёт, и ждёт.

***

— Боб, пожалуйста.

— Юури…

— Пожалуйста, возьмите меня с собой. Я буду держаться подальше от неприятностей. Буду молчать!

— Дело не в тишине, Юури, ты понимаешь — не оборачиваясь, говорит Боб, шагая впереди него. густой туман утреннего Цюриха обволакивает его, как облако.

— Я буду помогать! Я буду… работать! — быстро добавляет Юури, догоняет Боба, оскальзывается и хватается за рукав шерстяного костюма. — Я могу отдавать силу, сколько потребуется! Можете взять всю!

— Шибуя Юури, — говорит Боб, круто поворачивается на дороге, так, что от неожиданности Юури чуть не впечатывается в него головой. — Спелеологическая экспедиция — не место для детей.

— Вы могли бы научить меня всему, что нужно. Я быстро учусь! — Юури не отпускает его рукав, с надеждой заглядывает в чёрные стёкла очков; Боб вздыхает.

— Возможно, в других обстоятельствах… Но это не игра, Юури, — он снимает очки, устало потирает переносицу. — Что же там такое важное в этих подгорных пещерах? Раньше за тобой такого рвения преодолевать трудности что-то не замечалось.

Юури не отводит глаз.

— Это интересно. Нужно думать только о том, как бы не слететь вниз, не застрять, не заблудиться во тьме. А мне бы так хотелось отвлечься и не думать ни о чём больше. Вы понимаете?

Боб дёргает углом рта, и Юури заливается румянцем: ему говорили, что из него никудышный лжец.

— Понимаю. Но есть ведь что-то ещё, Юури? — ровно спрашивает Боб, наклоняет голову. Ветер раздирает туман на клубы, сияющие в свете фонарей, и неожиданно Юури вспоминает, что он говорит с таким же демоном, как и он сам. С мао Земли; старым, умным и чудовищно сильным. Хитрым и опытным. Боб насмешливо смотрит ему в глаза и ждёт правды.

— Б-больше ничего, — уныло говорит Юури и мнётся.

— Я скажу тебе, о чём думаю я. Например, Мурата Кен мог рассказать тебе историю. Сказку о старых пещерах, полных силы и смерти, где можно, можно открыть проход, обрушив половину горной цепи, пробить барьер между мирами не любовью или изящным заклинанием, а грубой магией и яростью, хотя даже Истинный не знает, что может тогда случиться.

Юури шмыгает носом, но продолжает смотреть ему в глаза — и Боб уважает его за это, хотя, конечно, никогда не скажет этого вслух.

— Юури. Ты сделал свой выбор, — вдруг непривычно мягко говорит Боб, и Юури с изумлением моргает. Боб кладёт руку на влажные от ночной сырости чёрные волосы, ерошит их. — Это был чудовищно сложный, храбрый, ужасный выбор. Но ты сделал его, Юури.

Юури хочется заорать на Боба, что никакой это был не выбор, что у него не было выбора, одна только ужасная реальность, неотвратимое знание — все двери закрыты, любая возможность счастья недосягаема. Он же не мог бросить мать, это не обсуждалось — но он бросил дочь и Вольфрама, и — и Юури хочется уткнуться в чёрный костюм Боба, разрыдаться, заснуть, не видя снов.

— Я подумал… — его голос даже для него самого звучит тонко, совсем по-детски. — Если бы я просто передал сообщение… Если бы я мог сказать им, что помню о них...

— Ты не можешь.

— Если бы я мог просто посмотреть -

— Не на что там смотреть.

— Я могу попытаться…

— Да, — Боб кивает. — Ты можешь попытаться. Годами, может быть, десятилетиями ты будешь томиться, сможешь пройти весь мир, изучить до последнего уголка. Посвятишь этому жизнь — всю жизнь, и узнаешь о барьере между мирами куда больше меня и даже больше, чем знает Мурата Кен, но…

Юури зажмуривается. Боб набирает воздуха: Юури нужно услышать это, а если не скажет Боб, не скажет никто.

— Но ты не должен. Конечно, я не вправе говорить тебе, как распоряжаться своей жизнью. Никто не вправе. Но с уверенностью могу сказать: твоя потраченная на бесполезные поиски жизнь будет несправедливостью по отношению к тому Юури, который научился столь многому там и тут, вырос в истинное дитя двух миров и сможет сделать столько хорошего, если только правильно распорядится своим временем. А ещё это будет несправедливо…

— К ним, — эхом отзывается Юури. — К тем, кто остался там.

Боб надевает очки.

— Верно. К тем, кто сделал тот же выбор, что и ты. Навсегда отпустить не только человека, которого они любили, но их мао. Они доверяют тебе, Юури. Они хотят для тебя лучшего.

— Вольфрам бы разозлился, если бы узнал, что я не справляюсь. Боб. А я не справляюсь. Какое может быть «лучшее» без них?

— Ты тоскуешь. Но ты должен помнить: ты не одинок и никогда не будешь одинок.

— Если бы мы хотя бы могли поговорить, — Юури нерешительно говорит, испытывая отвращение от звуков своего просительного голоса, тоскливых интонаций. — Если бы вы научили меня, то мы с ним могли бы сесть по разные стороны и...

Боб отворачивается и снова начинает идти, медленнее, чем раньше, чтобы Юури мог неохотно догнать его. Он никак не отвечает на последний взрыв упрямства, и после нескольких напряжённых минут тишины Юури ускоряет шаг. За ужином они обсуждают погоду, бейсбол; последний день Юури в Швейцарии и шоколад, который Юури почему-то кажется здесь куда слаще, чем дома. Боб притворяется, что не замечает, как блестят глаза Юури и как он украдкой вытирает их рукавом. Юури смеётся слишком громко, ест с показным аппетитом.

О барьере они больше не говорят.

***

Дверь распахивается с приглушённым скрипом, сквозь щели на каменные полы льётся умирающий закатный свет, крошечные пылинки сияют, оседают на бесконечные ряды книг. Здесь господствует какая-то давящая поразительная тишина: хотя Гюнтер бы вовсе не разозлился, если бы нашёл его в своём кабинете, Вольфрам всё равно чувствует, что слабое неодобрительное «ты не должен быть здесь» эхом отзывается от книжных полок.

Чувство только крепнет при виде расстроенного личика Греты, которая цепляется за его мундир и яростно шепчет уже несколько минут:

— Вольфрам, пойдём, ну пойдём, пойдём спать, ну что ты делаешь, они все посмеются над нами, и это так неправильно — прокрадываться к Гюнтеру без разрешения, ты знаешь, что они все подумают, какое лицо будет у Конрада, и Гвендаль снова придёт так молчать к нам обоим, и Вольфрам, ну пойдём отсюда...

— Ну-ка тихо, Грета, — негромко говорит Вольфрам, медленно проходя мимо полок, держа лампу так высоко, чтобы читать названия на корешках. — Гюнтер бы разрешил.

Грета бурчит что-то вроде «только потому, что он бы разрешил, не значит, что ты должен это делать». Вольфрам раздражённо отмахивается.

Прошло полгода с тех пор, как Юури вернулся на Землю, а Вольфрам… Вольфрам приходит сюда. На самом деле, конечно, стоило бы только попросить, и ему бы помогли, потому что всё, как они уверяют, остаётся как раньше, Вольфрам по-прежнему любимчик всего замка. Но Гвендаль стесняется к нему даже подойти, не знает, что с собой делать, будто Вольфрам может разрыдаться в любую секунду. Служанки шепчутся за его спиной и смущённо замолкают, когда он проходит мимо.

То, что Юури ушёл навсегда, должно было оставаться в секрете — все вокруг привыкли к постоянным и долгим отлучкам Мао — поэтому ничего удивительного, что вокруг только и говорят, что о Юури, который больше никогда не вернётся. Конрад пытается поговорить с Вольфрамом, мягко задерживает его руку в своей после ужина, ещё и толпа полузнакомых людей хочет знать, всё ли с ним в порядке, и за полгода такой жизни Вольфрам совершенно вымотался.

Всё равно. Гюнтер сейчас с Аниссиной, значит, это шанс Вольфрама отыскать необходимое. Если его поймают, обязательно расскажут матери или ещё хуже — Гвендалю — о том, что Вольфрам вовсе не в порядке. Надо быть осторожнее: ещё одну мучительную беседу с братом о бренности любви Вольфрам не переживёт.

Грета расстроена — её кудряшки даже чуть развиваются от огорчения. Юури нет, и она почти по-звериному привязалась к Вольфраму, потому не может вынести даже мысль о том, что Вольфрама поймают и… не накажут, но разочаруются в нём. Вольфрам походя гладит её по голове и продолжает искать. Последняя полка занята любовными романами, но Вольфрам слишком хорошо знает Гюнтера, чтобы не проверить её — конечно, среди бесконечных «Леди из подземелья» он находит тонкую выцветшую тетрадь в кожаной обложке, такую древнюю, что листы выпадают из переплёта. Вольфрам бережно их придерживает.

Дневник Эрхарда Винкотта.

— Посмотри, Грета, — радостно говорит Вольфрам. — Я помню, вот здесь про ларцы, в которые запечатали Властелина, а вот тут... Грубая иллюстрация, но вроде бы то, что нужно. О проходах между мирами.

— Вольфрам, ты что, не слушал Гюнтера?! Господин Великий Мудрец ушёл на Землю! Навсегда! И он не смог вернуться обратно! И ты тоже бросишь меня, да?

— Ладно тебе, Грета, Гюнтер ещё и не такое расскажет: посмотри на эти полки с романами.

Вольфрам засовывает тетрадь за пояс и застёгивает рубашку. Он прочтёт последние записи сегодня же ночью, пользуясь старыми словарями, которые до этого момента пылились в библиотеке. Среди выцветших слов, написанных пальцами, которые истлели в могиле задолго до его, Вольфрама, рождения, разыщет нужное. Это всё, что он просит. Маленький толчок в нужном направлении, тень надежды. Вольфрам выяснит, как пройти границу между мирами снова — он уже был в мире Юури; не только там: он был в горах, холоднее которых нет ничего на свете, в пустынях, пески которой, кажется, греет на сковороде сам Властелин.

Совершенно точно Вольфрам не сдастся сейчас.

***

Холод кусает Вольфрама за нос, нога зверски болит. Двум этим незабываемым ощущениям есть совершенно разумное объяснение: первое, он выбежал в мартовскую слякоть без куртки, второе, он только что со всей силы пнул дверь так, что оставил вмятину на металле. Ему хочется разрыдаться, но он яростно моргает и сжимает губы.

— Вольфрам? — мягко зовёт Конрад, смотрит на него со ступеней дворца, руки сжимают связанный Гвендалем нежно-розовый свитер. — Вернись. Простудишься.

Вольфрам опускает голову, проглатывает оскорбление, которое вертится у него на языке, и сжимает челюсти.

— Нет.

— Вольфрам….

— Да мне всё равно! — он рявкает. — Оставьте меня в покое!

Конрад только вздыхает, и на мгновение Вольфрам чувствует себя неуютно, внутри него — крошечная трещина, которая расширяется до размеров ослепительно-белой пропасти, на дне которой клокочет гнев. Он должен извиниться перед Конрадом — за то, что накричал, за то, что сбежал, когда тот сказал, что дневник не поможет ему, что это не игрушка и «ты не подумал о Грете? Она может пострадать, если ты будешь экспериментировать без присмотра…», за то, что был так груб, когда Конрад всего лишь пытался помочь. Но слова застревают в горле.

— Я подумал… — начинает Вольфрам, но осекается; встряхивает головой. Сосредоточенно наблюдает за кленовым листом, который лежит на дороге. Пожухлый и оборванный, он странно и жалко смотрится рядом с первыми крокусами и подснежниками.

— У него был выбор. А у меня не было выбора, понимаешь? Он не оставил мне! И Грете не оставил! Это неправильно, — он говорит, оборачивается к Конраду так стремительно, что чувствует, как ноет шея. — Он не должен был решать за двоих! Троих! Не… Должен был! Он будет всё старше и старше, а я останусь здесь. Такой же. И это — неправильно.

Конрад улыбается ему, немного печально:

— Я знаю, что ты чувствуешь. — Он колеблется. — Сейчас ты думаешь, что злость никуда не уйдёт. Но постепенно воспоминания поблекнут, чувства сгладятся. Так будет легче для вас обоих.

— Нет, — повторяет Вольфрам, в его голосе незнакомая взрослая сталь. Конрад моргает: слишком рано он повзрослел, его любимый младший брат.

Конечно, Конрад не поймёт, что он вообще понимает, что кто-нибудь понимает — об обещаниях другого мира, о боли, которая не уходит, а всё время внутри, за рёбрами; неизменный спутник, к которому невозможно привыкнуть, каждую секунду каждого дня, даже во сне, когда ты просыпаешься на мокрой от слёз подушке. Эта боль тянет, тянет тебя прочь из этой вселенной, несмотря на Грету, маму, Гвендаля. Конрада. — Они… не поблекнут.

Слово на вкус как песок, пустое и отвратительное. Вольфрам не хочет, чтобы воспоминания поблекли. Вольфрам не хочет, чтобы Юури поблек.

Конрад осторожно подходит ближе, накидывает на него свитер, горячими ладонями проходится по бокам, согревает.

— Вольфрам, только не откусывай мне голову, пожалуйста, но ты ещё так молод. — Вольфрам кривит губы и мрачно смотрит вниз — старательно вычищенные слугами сапоги сейчас все в грязи.

— Мне всё равно, — упрямо. — Не поблекнут. Я не хочу!

Ладони Конрада мягко замирают у него на спине.

— А что ты хочешь?

Юури.

— Я не знаю, — говорит Вольфрам слишком быстро. — Но не этого. Мы могли бы победить иначе, мы бы что-нибудь придумали, чтобы Юури не нужно было уходить навсегда!

— Хочешь выговориться? Или поговорить о чём-то ещё?

Вольфрам поводит плечами, делает шаг в сторону — без ладоней Конрада сразу же становится зябко, но он не обращает внимания. Безрадостно смеётся: пустой смех неприятным дробным эхом идёт от стен внутреннего двора, похожего на колодец. Странно, Вольфрам никогда не замечал этого раньше.

— А о чём сейчас можно говорить? О чём другом?

— Во времена печали или горечи, — Конрад продолжает увереннее, может быть, потому, что сам повторял себе эти слова, до тех пор, пока не поверил, — стоит высказать вслух всё, что беспокоит, тогда будет легче…

— «Легче»? — голос опасно поднимается почти до фальцета. Конрад отступает назад.

Хорошо.

— Ты что, не понимаешь? Мы здесь, и никто — ни дневники мертвецов, ни жрицы Истинного — не изменит этого, Юури всё ещё там! Я понятия не имею, что происходит в его мире!

Он набирает воздуха и разжимает ладони — на белой коже рубцы от ногтей, наливающиеся кровью.

— Это больно, — тихо произносит Конрад. — Я знаю. Я знаю, и это нормально.

— Ты не знаешь!

— Хорошо, не знаю. Никто не знает, — перебивает Конрад: впервые в его голосе нетерпеливые нотки. — Никто даже и представить не смеет, как ты себя чувствуешь: вся твоя семья ополчилась против тебя, ты самый одинокий человек на свете, хотя едва выполз из пелёнок.

Слова жалят — и чудовищное «несправедливо» поднимает в Вольфраме злобную голову и разевает пасть.

— Понятно, — наконец, ледяным голосом отвечает Вольфрам. — Я глупый маленький ребёнок. Разумеется.

Конрад тянется к нему:

— Вольфрам…

Но Вольфрам уже в замке, бежит по лестнице мимо их с Юури спальни, к себе, оставляя на каменных полах влажные, чуть помятые цветочные лепестки.

***

— Прости меня, — говорит он. — Я совсем не подумал, что он твой крестник и что ты тоже переживаешь. Я вёл себя неправильно. П... Прости меня.

Конрад изумлённо поднимает брови, но протягивает ему руки. Наконец-то Вольфрам обнимает его и плачет, горько и беззвучно.

***

Юури понятия не имеет, почему эта мысль не отпускает его. Может, из-за Вольфрама, у которого так чудовищно болит голова, что он всё время улыбается и совсем не может фехтовать, — эфес выскальзывает из слабых пальцев. Может, из-за неуверенности, которая облаком окутывает каждое произнесённое им слово, словно Вольфрам забывает простейшие вещи, неудомённо смотрит зелёно-синими, почему-то чаще синими — глазами. Это всё из-за ларцов, Юури уверен. Они запечатают их, и всё будет хорошо. Всё наладится.

Один в своей постели, Юури не может уснуть, трёт глаза кулаками. Глубоко за полночь берёт свечу и на цыпочках идёт в библиотеку. Дверь в спальню Вольфрама чуть приоткрыта, сквозь щель падает слабый свет. Вольфрам тоже не спит, и Юури стоит у его двери, но делает шаг назад — как всегда.

В библиотеке он ищет словарь, который составили для него Гюнтер и Гизела. Писать на языке Шин-Макоку он может, но медленно и с огромным трудом. Наконец, находит — толстая тетрадь с выцветшей голубой обложкой, — садится за один из столов красного дерева. Тихо. Свеча заставляет темноту подёргиваться рябью.

Выбор нужной бумаги занимает время: Юури на мгновение жалеет, что не может прокрасться в кабинет Гвендаля и взять плотную бумагу цвета слоновой кости, но и эта подойдёт. Он пишет медленно, каждое движение пальцев заставляет чернила гладко перетекать в слова незнакомого певучего языка: это отличается от его обычной, торопливо нацарапанной подписи под государственными документами, но Юури старается изо всех сил. Почему-то это для него важно.

Завершив, он задувает свечу и в предрассветном свете смотрит на дело своих рук, нетерпеливо ждёт, пока высохнут слова, которые он не может высказать вслух.

***

Вольфрам вертит в руках листок, найденный посреди книги, которую читал Юури. Секунду просто смотрит на знакомый почерк, на округлую форму больших букв, на крошечные кружки точек, а потом слова проникают в него, — так медленно проступает акварель сквозь тонкую бумагу, — и вспоминает. Да, это было в тот день, когда Вольфрам искал заколку, а потом они вместе с Юури сидели на прогретых солнцем ступенях у храма Истинного Короля. Вольфрам думает о незнакомой нежности слов из другого мира, но не может вспомнить, почему Юури тогда не дочитал эти стихи. Сейчас это неважно. Главное, что день был прекрасен, и они были счастливы, и они были, и всё — возможно, любое будущее, какое бы они ни выбрали, принадлежало им; все двери были распахнуты. Мир ждал их.

А теперь? Теперь — нет. Юури нет.

…Погладь рукою перышко любое —
и снежная мелодия крылато
весь мир запорошит перед тобою.

Так сердце от заката до заката
боится, окольцовано любовью.

Не вымолить тебя, моя утрата.

***


Юури цепляется за раковину, так, что пальцы белеют:

— Эй, ты! Знаешь? Завтра я приглашу в кино девушку, которая работает вместе со мной. Может, мы даже поцелуемся. На втором свидании. Ну, кто из нас теперь слабак? Давай, скажи мне, что я изменник. Скажи мне. Ну же!

Он опускает голову и впервые в жизни мечтает напиться до потери памяти.

***

— Вольфрам!

Вольфрам смущённо вжимает голову в плечи, торопливо затаптывает пламя.

— Что на тебя нашло? Земля выжжена в угли, а я только позавчера посадила здесь розы!

— Прости. Но знала бы ты, как я разозлился! Почему-то... Неожиданно. Мам, не сердись, я помогу всё исправить. Но позже, хорошо?

***

Ленивое томное утро. Школьники в последний день каникул валяются на траве под цветущими вишнями и смеются — все наслаждаются солнечным светом и птичьим пением. Юури сидит рядом с фонтаном, подперев голову руками, не замечая, как изредка порыв ветра швыряет ему в лицо капли воды вместе с цветочным лепестками; они путаются у него в волосах.

Высокий и широкоплечий, в аккуратном чёрном костюме и очках в кармане пиджака, Юури уже давно не школьник — когда он в последний раз был в этом парке? Он успел забыть, как здесь хорошо.

...Да, верно, когда Мурата толкнул его в воду, надеясь, что у них получится вынырнуть под чужими звёздами. А до этого? Когда доктор Родригес творил из воды чудовищных змей, но не в полную силу, словно проверял Юури и его способности, а через пять минут после грандиозного боя они уже устало хлопали друг друга по плечам; Хосе улыбался и извинялся, «я не мог иначе, вы же понимаете?»

Сегодня здесь нет ни доктора Родригеса, ни Конрада — один только Юури на поскрипывающей скамейке. Дерево нагрето солнцем, пахнет свежим лаком. Юури ждёт.

***

— Юури?

Тёмные глаза расширяются от изумления и надежды. Юури стремительно разворачивается.

Мурата.

— Ну и ну, ещё никогда меня не были так не рады видеть, — Мурата садится рядом и по-дружески хлопает его по плечу. — Я как раз шёл к тебе. Поздравляю с переводом в центральное отделение? Мне рассказала твоя матушка. Достойный карьерный взлёт!

Мурата хочет сказать что-то ещё, но понимающе замолкает. Юури следит за безупречной сверкающей линией воды, которая разбивается в каменной чаше. Посторонний шум, смех, радостные крики, музыка из проезжающих по дороге машин для Юури сливаются в успокаивающее гудение где-то на самом пределе слышимости. Цвета становятся тягучими и яркими, смазанными, как бывает, когда так быстро скачешь куда-то, ветер в лицо, под руками уверенное тепло чужого тела, к которому прижимаешься грудью, лошадь всхрапывает под весом двух седоков, светлые волосы щекочут тебе губы.

Что-то случится.

Юури чувствует это, всей своей силой, которая с рокотом бьётся в нём, как прилив, проносится по венам прохладной успокаивающей тенью.

Что если ничего не произойдёт? Что если он так и уйдёт отсюда, разочарованный? Что если он не почувствует ничего?

Что если почувствует?

***

Полдень, Вольфрам устало склоняется над розами, которые бережно сажает — он не уверен, что роскошные кусты примутся. Лучше бы это делал Гюнтер, у которого цветут даже сухие палки, воткнутые в песок, а Вольфрам вовсе не так хорош. Он закатывает рукава старой рубашки, вытирает со лба пот, недоуменно моргает. Почему-то становится прохладнее. Вольфрам стягивает перчатки, стоит среди полураспустившихся бутонов в каплях росы и прислушивается.

***

Полдень. Бьют далёкие колокола, Юури словно просыпается от самого долгого сна в своей жизни. Он сжимает ладонь и решительно встаёт.

— Что же, значит, попробуем в следующий раз, — тихо говорит он. Наверное, это так нелепо, взрослый человек, говорящий вслух сам с собой, но Мурата не смеётся. Дорогие стёкла его очков блестят на солнце. Юури вдруг замирает.

— Мурата… Ты ощущаешь что-нибудь необычное?

— Только очередной приступ головной боли. А что?

Аромат роз.

Мурата качает головой, но Юури не обращает на него внимания. Стоит, закрыв глаза и запрокинув голову.

Делает вдох.

***

Вольфрам впервые за этот долгий год, проведённый в сумрачной полуяви, широко распахивает глаза. На мгновение чувствует след чужого тепла, чью-то ладонь; она мягко касается его пальцев. Вольфрам нерешительно улыбается.

И выдыхает.




@темы: гомер, мильтон и паниковский, anime was a mistake

URL
Комментарии
2016-10-21 в 17:50 

Нему-сама
Кукла Колдуна
Ради такого даже отрыла акк ) Спасибо за подписку по емейл :)
Понравилось, хотя в начале суховато. Главные герои милашки.

2016-10-21 в 20:16 

Персе
третий радующийся
URL
   

тыгыдык тыгыдык тыгыдык

главная