Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
15:02 

Персе
третий радующийся
оно не помещалось в другие посты :facepalm:

Божественная Галатея

стало более читатебельным, по традиции, благодаря ilana и уэйк :heart:
пейринг: Ягами Лайт/L
рейтинг: pg-13
жанр: мистика, романс, ау, куколки, написано на задание "браконьерство"

С некоторыми соседями лучше не знакомится.


Снова этот молодой человек. Вот он, поднимается по лестнице. На его руке висит пакет из овощной лавки на углу и холщовая сумка, что-то растягивает её изнутри острыми краями. Сумерки, на улице безумно холодно — для октября совершенно обычная погода, но Кёко всё равно зябко передёргивает плечами. Молодой человек пытается открыть дверь — пакеты ему очень мешают, но он ставит их пол (судя по звуку) только внутри квартиры. Он аккуратно закрывает за собой дверь, и больше Кёко ничего не слышит, только бесконечную тишину.

Некоторое время она ждёт, но свет он так и не зажигает.

***

Время далеко за полдень, может, часов пять. Уже две недели подряд Кёко слушает этот отвратительный звук (беспрестанный визг циркулярной пилы, словно из кровавых фильмов ужасов, которые так любят подростки, иззубренное лезвие вгрызается в кость), хотя она уже несколько раз просила, чтобы он был потише. Или вовсе перестал.

Однажды Кёко теряет терпение. Она устала, раздражена, стара, в конце концов, — с неё хватит. Она выбирается из кровати, где баюкала свою еженедельную мигрень, сбрасывает тапочки и, нашарив кроссовки, с трудом зашнуровывает их распухшими от артрита руками; решительно стучится в соседнюю дверь. Когда никто не отвечает (на самом деле, из квартиры не доносится ни звука, довольно зловеще — молодой человек, который не слишком понравился Кёко с первого взгляда, сейчас сидит в темноте, тишине, одиночестве, сжимая в руках сияющую циркулярную пилу — она красна от крови, тягучие капли нехотя падают с лезвия и разбиваются где-то далеко, далеко внизу, — Кёко смущённо встряхивает головой), она со всей силы опускает ладонь на деревянную обшивку. В полутьме коридора звук кажется слабым, опустошенным. Безжизненным. Тишина. На секунду Кёко задаётся вопросом: где его семья? Где его родители, друзья, девушка, на худой конец?

Наконец она слышит шаги. Он с ног до головы покрыт пылью от древесных опилок, когда открывает дверь. Коричневатая пыль лежит на его волосах, на плечах, как вуаль. Под глазами залегли тени, сами они — потрясающего красновато-карего цвета вокруг зрачка, зрачок — как крошечный центр вселенной.

Пыль остаётся и в глубине морщинок у углов его губ, отчего он кажется очень усталым, старше, чем он есть.

— Да? — вежливо говорит он, тон его голоса глух, словно удар колокола в пыльную бурю. Да?

Кёко заглядывает в квартиру поверх его плеча — в свете лампы коридора она видит небольшую гостиную; мебель, пол, стены закрыты прозрачной плёнкой, аккуратно закреплённой клейкой лентой. Повсюду осколки и щепки, деревянные стружки усеивают пол как упавшие листья.

Кёко говорит ему о своей головной боли; о том, что уже говорила ему быть потише, стены здесь очень тонкие, и она уверена, что другие соседи тоже жаловались на шум, — а, конечно, — говорит он рассеянно, и «мне так жаль, я буду продолжать вручную». Кёко жёстко интересуются, «что именно вручную», и его красивые странные глаза ловят её взгляд, и он хитро улыбается, как мальчишка.

Проект. Я кое-что задумал.

Следующим утром (необычно тёплым) он сидит снаружи на ступеньках, подставляет лицо солнцу. В его руках — длинный, изящный кусок необработанного дерева, который он аккуратно выстругивает ножом, нежно округляя концы. Он чуть наклоняет голову, когда она проходит мимо.

После этого Кёко не встречает его почти три недели и начинает думать, что он переехал. До тех пор, пока однажды не видит, как он осторожно, тихо закрывает за собой дверь и выскальзывает на улицу, бледная тонкая тень, растворяющаяся среди выцветших стен и снега, лишь только слетает с чёрной стали лестничных ступенек.

Когда Кёко возвращается домой, снаружи его двери ждёт девочка. Она неудобно скрючилась прямо на полу, чёрная сумка зажата по-детски острыми коленками, сведёнными вместе, — это хорошо, потому что Кёко неодобрительно замечает, насколько коротка кружевная юбка. Девочка — девушка — устало откинула голову назад, голову с чудесными светлыми волосами, обрезанными чуть ниже плеч, вероятно, крашеными. Её левая рука, повёрнутая ладонью вверх, вяло сжимает красный телефон с позвякивающими брелоками; будто она даже в полудрёме боится потерять мобильный из виду. Она вскидывает сонные глаза на Кёко и слабо улыбается, потом устремляет взгляд на полоску узкого синего неба за крышей. Кёко колеблется, но без лишних слов заходит к себе. Достаёт из сумки продукты, ставит размораживаться рыбные фрикадельки; когда спустя пару минут она выглядывает в коридор, девушки уже нет. Может, её наконец-то пригласили войти, но Кёко в этом сомневается. Она ставит на огонь чайник.

Госпожа Х из квартиры двумя этажами выше приходит её навестить. Она очень молода, у неё серые глаза в густых чёрных ресницах, звонкий смех колокольчиком, чудесное свежее личико и такой же свеженький муж, работающий где-то на бирже. Серебристое очарование её улыбки блекнет, когда Кёко упоминает о молодом человеке из соседней квартиры. А, этот, говорит она.

***

Впервые он заговаривает с ней первым:

— Вам нравятся коричневый цвет, Мацукава-сан?

Кёко поворачивается к нему, на секунду отвлекаясь от кустов, которые подвязывает рядом с крыльцом, и смотрит на него, юного, почти школьника с очередной тяжёлой сумкой в руках. В полуденном солнечном свете его глаза, кажется, совершенно лишены тёплого кофейного цвета, они красные, красные, сияют ещё ярче солнца. Кёко не знает, что ответить. Какой же он всё-таки необычный мальчик… Будь он старше, может, он бы её пугал — но ему едва ли есть девятнадцать. Его улыбка очаровывает девушек; будь Кёко хоть на пару десятков лет моложе, она бы тоже была очарована, и смогла бы очаровать в ответ, как когда-то своего мужа…

— Да, — произносит он, перебивая поток воспоминаний, в который она погружается с такой готовностью. — Коричневый необходим. Карие глаза красивы. Это приятный цвет, но это так неоригинально. Ведь нет ничего необычного в том, чтобы жить в Японии и иметь карие глаза, правда? Или — о, я задерживаю вас? Прошу прощения.

***

С вечеринки по поводу переезда госпожи Х в их дом Кёко возвращается поздно. По старой памяти она накрасила губы и надела туфли на каблуках, которые теперь несёт в руках — её босые ноги ноют, но боль приятна, как старый знакомый из счастливых времён. Холод покусывает её кожу сквозь накинутый на плечи шарф, цапает за руки, но когда она поднимается на последнюю ступеньку, то видит, как в окне его квартиры горит свет, и не может удержаться — встаёт на цыпочки (что-то в ногах неприятно хрустит) и вот уже заглядывает в его квартиру, выдыхая холодных воздух.

Он сидит за кухонным столом. Кёко видит только его профиль, замечает тень быстрой, довольной улыбки и следует взглядом вслед за его опущенной головой—

Он склоняется над черепом, человеческим черепом (порыв ветра взмывает вверх и срывает потрясённый вдох с её губ, проглатывает его с утробным воем), держит его нежно, почти с трепетом, прижимая к груди, словно любовника. Одна рука обводит контуры скул, а другая аккуратно вклеивает чёрные ресницы (свои собственные?) в чужую глазницу. Они пусты. Кёко знает, уверена, что он сделал голову из глины, она ведь сама следила за ним все эти месяцы, чувствуя странное беспокойство; отмечала его прогресс, движения его рук, которые сейчас так нежно скользят вдоль висков, затем ниже, мягко касаются оскаленных в вечной улыбке зубов, — может, это всё изменчивый кухонный свет, но его улыбка сейчас так похожа на оскал черепа.

Кёко уверена, что вот-вот, в любую секунду он вскинет голову и увидит её, непременно увидит, но голова совершенно его заворожила. Кёко почти может видеть тёплое дыхание, как оно покидает его чуть раскрытые от предвкушения губы, нетерпеливое и сорванное, слышать спокойный шёпот его сердца против её собственных рёбер, может чувствовать слабую дрожь в его подушечках пальцев, которые она прижимает к ледяному стеклу.

***

Однажды Кёко замечает, что кукла, за исключением головы, почти закончена. Она аккуратно сидит в кресле рядом с окном на кухне, как манекен, демонстрирует белый свитер, тёмно-синие джинсы и внушающую глупый, но иступляющий ужас ухмылку.

Он заходит в кухню. Он снова выглядит усталым — вокруг рта залегли суровые складки. Он коротко подстригся, и его аккуратные уши выглядят непривычно уязвимо.

Банки и бутылочки с краской расставлены по всему столу: коричневый, коричневый, коричневый. Он аккуратно расставляет их в ряд, выравнивая, словно мальчик — свой полк солдатиков, и вдруг яростно сбрасывает их на пол, так же яростно-быстро делает шаг к кукле, сидящей — или сидящему? Кёко не может понять, кто это — в кресле. Он чуть наклоняется и бесконечно осторожно целует кукольный лоб, чуть повыше пустых глазниц с густыми ресницами — верно, его собственными.

Кёко замирает. Читает по губам неразборчивое мне очень жаль, небольшая задержка. Дай мне ещё немного времени. Прости меня.

***

Госпожа Х приходит в гости. О, как у тебя чистенько, говорит она, — и тут раздаётся осторожный стук, но не в дверь, а в раму окна на кухне. Молодой человек из соседней квартиры, думает Кёко.

Девушка пахнет потом, немытым телом, копотью — на ладони, которой она робко скребётся в окно Кёко, яркий ожог. Её волосы длиннее, чем помнит Кёко, и такого же сочного жёлтого цвета. Её юбка ещё короче; господи, как же она, наверное, замёрзла!

Кёко показывает жестом, чтобы она шла к двери, и встречает её на пороге, там, где и всех нормальных гостей.

— Что вам нужно?

Холод прочно угнездился в ёё старых костях. Если бы у Кёко была бы дочь, она бы никогда не позволила ей выйти на улицу в таком виде. Вечером пойдёт снег; легкомысленное пальто девушки даже до бёдер не достаёт, у неё нет перчаток. И здравого смысла, видимо, тоже.

Её губы дрожат:

— В-вы — соседка Лайта—

— Ой-ой, — причитает госпожа Х где-то из-за суровой спины Кёко. Кёко досадливо вздыхает, но острый носик госпожи Х уже чуть подёргивается от любопытства; серые глаза комично расширяются, сияющие, как речные камешки в лунном свете.

— Мацукава-сан! Девочка же замёрзнет до смерти, если мы оставим её так! Заходите, заходите, милочка, выпейте чего-нибудь горячего!

— Да всё в порядке, — отвечает она. От крупной дрожи её зубы чуть клацают. — Но Лайт не появлялся дома уже два месяца. Он не ходит в университет, и мы все — Саю, Мацуда, его р-родители — очень волнуемся. Он все ещё живёт здесь, правда?

Кёко задумчиво пожёвывает губами (стариковская привычка, которой она стыдится), потом решается.

— Ну-ка, заходи.

***

Молодой человек открывает дверь, торопливо застёгивая рубашку. Застегнул вторую пуговицу на четвёртую петличку и даже не заметил, вот как торопился.

— О-о, — он улыбается. — Мацукава-сан.

Кёко чуть приподнимает и опускает руку с тяжёлым пакетом, чтобы он заметил.

— Дыня, — провозглашает она. — Я принесла вам дыню.

***

Амане Миса от неожиданности проливает чай на низенький диванчик, когда Кёко спрашивает её. Что за человек Лайт? Ну, я на самом деле уже не знаю (Кёко отмечает это «уже») — он очень умный, бесконечно талантливый, у него мягкие руки, такие ухоженные ладони, и в последние несколько месяцев он, кажется, так полюбил сладости, особенно конфеты со вкусом дыни—

Кёко не любит сладкое и не одобряет искусственные вкусовые добавки, они вредны для печени. Настоящая дыня намного полезнее. Хотя, если бы её спросили честно, Кёко не представляет, как он идёт по улице, запустив руку в пакет с шоколадными мишками, его рот красный и липко-сладкий от сахарной пудры.

Он улыбается — он, может, порозовел бы от смущения, но Кёко уверена, что он никогда в своей жизни не испытывал этого чувства. Как животное, чуждое страха, милосердия, жертвенности.

— Большое спасибо, — его рука тянется к пакету, но Кёко будто случайно чуть делает шажок назад, словно в раздумьях.

— Я тут слышала о тебе кое-что.

Он смотрит на неё, склонив голову. Его лицо ничего не выражает. Вежливая улыбка так же растягивает губы.

— Вы кого-то видели? Неужели Рюука?..

Рюук? Какое странное имя.

— Нет. Девушку, — и Кёко чуть сглатывает, когда он перестаёт улыбаться. Его тёмные глаза сужаются. — Амане Мису. Она приходила сюда и раньше, много недель назад. Она волнуется о тебе. Много кто волнуется о тебе. Твоя семья. Они сказали, что ты не был в университете несколько месяцев. Лайт-кун, твоя семья знает, где ты? Или ты ушёл и ничего им не сказал?

Кёко не может позволить себе деликатности, такта, да она и не желает. Она хочет рычать от злости. Госпожа Х побаивается его, но Кёко видит, что это всего лишь мальчишка. Одинокий, запутавшийся мальчишка.

Его рот чуть дёргается.

— Мой отец… — голос срывается, и он делает паузу. Поворачивается спиной и говорит твёрдо и чётко. — Да. Они знают. У меня отпуск по состоянию здоровья, скажем так. Каникулярное время. Можете так и сообщить Мисе.

— Вот сам ей и скажи, она всё равно придёт на следующей неделе, — говорит Кёко и решительно делает шаг вперёд, и ему не остаётся ничего другого, как пригласить её войти.

Небольшая гостиная загромождена мебелью, но идеально убрана, если не считать деревянных стружек, которые хрустят у неё под ногами, как снег. Они проходят на кухню.

— Я пообещала поговорить с тобой. Но только один раз.

Он не смотрит на Кёко. Его лицо очень красиво — Кёко запоминает изгиб его щеки, естественный румянец здоровой кожи, щетину, которая пробивается к вечеру (она ему идёт), и понимает Мису, которая ищет и ждёт этого мальчика с таким отчаянием и надеждой. Она без памяти влюблена, вне всяких сомнений.

— И, конечно, — вдруг говорит он, — спасибо за дыню.

Его глаза отведены в сторону, когда он сжимает ручки пакета. Пластик жалобно трескается в его крепко сжатых кулаках.

— Пожалуйста. Позволю себе заметить, не слишком-то похоже на то, что ты хорошо питаешься. Мужчины, которые живут одни, редко уделяют еде должное внимание.

— Я не… — он вскидывает глаза. Его ясный взгляд, переливы красного у самой радужки, как всегда застают Кёко врасплох. Его улыбка такая странная. — Я вовсе не один, Мацукава-сан.

Кёко замечает новую сковороду, перевязанную алым подарочным бантом, которая лежит на столе. Лак золотисто и дорого сияет в солнечном свете. Он следит за направлением её взгляда, а, сковорода для дыни, да, госпожа Х принесла её. Она ведь была с вами, когда пришла Миса? Может, она тоже думает, что я плохо ем, мне так неловко…

Он кладёт дыню на стол, когда голос из соседней комнаты, негромкий и хриплый, вдруг перебивает:

— Идиот. Что же ты делаешь?

Улыбка на его лице как будто идёт трещинами, и он бледнеет, только на лбу алеют нервные красные пятна. Он смотрит на Кёко как кролик, которого вот-вот загонят охотники, потом его взгляд мечется влево. Пакет с дыней с шумом падает из его ослабевших рук, катится по столу, но не падает.

— Мне очень жаль, — говорит он. — Мне жаль, но… Мой двоюродный брат, понимаете. Он немного…

Кёко быстро говорит, что она сама найдёт выход и чтобы он не провожал её, и Сделай так, чтобы твои друзья не волновались.

Он отчаянно кивает, «Да-да, благодарю — о, не переживайте, я закрою дверь, — да, спасибо, что принесли новости, дыню...» Он даже не смотрит, как она уходит, уходит ли она вообще. Кёко слышит только отчаянные спешные шаги в другую комнату, оглушительный «бах!» двери, ударяющейся о стену.

Кёко абсурдно долго одевается в прихожей — с величайшей тщательностью завязывает шнурки, неторопливо застёгивает пуговицы пальто, которое едва накинула на плечи перед тем, как выйти из своей квартиры. Она постукивает кроссовкой по плитке, проверяет, удобно ли стопе (как можно тише), и чутко прислушивается.

Кажется, он спорит с кем-то: голоса из соседней комнаты повышаются, становятся злыми, напряжёнными (хотя Кёко не может разобрать слов), — и какой-то крик ярости, от которого она вздрагивает, — и тишина, которая сменяется тихим скрипом. Стоном.

Мы с Лайтом познакомились при очень страшных обстоятельствах, я бы сказала. Он меня спас. Лайт… Понимаете, Лайт прекрасен. Он гениален. Он самый лучший. На него совсем, совсем-совсем не похоже — пропускать занятия или уходить из дома. Я… Мы все очень переживаем. С тех пор как его друг погиб от сердечного приступа у него на руках, понимаете, Лайт изменился.

О, как ужасно, всплескивает руками госпожа Х, чуть не опрокидывая от сладкого переживания чашку английского фарфора; её глаза распахнуты так широко, что Кёко видит, как серебристо-серый у края радужки смягчается, темнеет ближе к зрачку, произведение искусства. Может, он заболел? Может, ему нужно побыть одному? Говоришь, ты не видела его несколько недель?

Девушка пытается улыбнуться; но дрожь подбородка выдаёт её. Я надеюсь, он не болеет. Хотя можно и так сказать. Я думаю, Лайт так привык всегда быть один даже среди друзей, что уже не видит разницы.

Если бы Кёко была разумным человеком, она бы ушла и тихо закрыла за собой дверь; сделала бы себе горячего чая на своей аккуратной кухне и забыла обо всём этом. Но Кёко никогда не была разумным человеком. Поэтому она делает нечто ужасно глупое и ребяческое: снова снимает кроссовки и следует за еле слышными стонами и скрипом.

Квартира, которую он снимает, на самом деле, очень большая — больше, чем у Кёко. Богатый отец или, может, наследство от родственника; потому что ни один студент университета не может позволить себе такую мебель, не один, а три современных компьютера, шесть комнат.

Здесь темно, Кёко приходится идти почти вслепую, касаясь стены рукой, чтобы не упасть. Когда половицы скрипят под её ногами, она морщится, как от зубной боли.

Кёко ожидает увидеть плотно затворённую дверь спальни, узкую, кристально-резкую полоску света из-под неё (Кёко придётся с трудом встать на свои старые колени, чтобы заглянуть в замочную скважину). Но всё не так: поток света льётся неудержимо — дверь широко распахнута так, что ручка ударилась о стену, и теперь медленно закрывается по инерции. Кёко всовывает ногу между дверью и косяком и заглядывает внутрь.

Сначала она видит рубашку, брошенную прямо на пол (некоторые пуговицы выдраны с мясом). Затем кровать; очень просторную, вместительную, рама из тёмного дерева, простыни такие ослепительно-чистые, что неуловимо отливают голубым. На них лежит обнажённый человек, худой и бледный, ноги раскинуты в стороны, голова с чёрными волосами запрокинута так, что Кёко видит только его шею. Его кости выделяются под кожей, дыхание неглубокое и быстрое. Над ним склоняется другой человек — её странный сосед, Лайт-кун, прикасается к мужчине на простынях, и Кёко не видит лица Лайта, но вспоминает напряжённый взгляд, всполохи красного в самой глубине. Она ощущает его почти физически, так жадно Лайт прикасается к чужому телу.

Руки того, второго, вытянуты вперёд, вверх, пальцы жадно сжимаются и разжимаются, словно ищут кого- то. Здесь, он стонет, я прямо здесь, почувствую меня, потрогай меня, скорее поспеши быстрее — о!..

Уши Кёко горят, когда она осторожно выскальзывает из его квартиры (клик!— дверь закрывается за ней). Она прижимает ледяные ладони к красному лицу и не знает, куда деть смущённый взгляд. Только когда она сидит и смотрит вечерние новости с печеньем и чашкой крепкого кофе с каплей молока, то с разочарованием вспоминает, что так и не увидела куклу — её не было ни на кухне, ни в гостиной. На секунду она задумывается, куда Лайт её дел. Всё-таки как здорово было бы увидеть законченный вариант, думает Кёко.

***

На следующей неделе Амане приходит снова, когда Кёко режет овощи на ужин. На ней платье, отдалённо напоминающее школьную униформу, волосы чисто вымыты и заколоты в конские хвосты, отчего она кажется школьницей; она говорит, что была у Лайта и что всё хорошо, но это неправда: что бы она там ни увидела, оно её напугало, заставило её славное личико побледнеть. Кёко думает, может, она тоже увидела их вместе. Вдвоём. Она, наверное, не знала об их отношениях, бедная отвергнутая девочка.

Кёко проводит её до выхода и мягко берёт за руку. Знаешь, в океане ещё полно рыбы. Лайт, в конце концов, не уникален, и она найдёт себе ещё дюжину таких…

Нет. Не найдёт.

Её глаза грустно смотрят на Кёко. Спасибо вам, говорит она наконец. Я всё-таки приду снова.

***

Если она и приходит, то не показывается на глаза Кёко. Неделей позже снаружи его квартиры двое — грузный мужчина в очках, напомнивший Кёко её бывшего мужа, и молодой парень с растерянным лицом и причёской, которую она в последний раз видела в каком-то фильме 80-х. Они барабанят в дверь квартиры Лайта и требуют, чтобы им открыли, потому что «со смертью эл жизнь не кончается, и мы должны продолжить своё расследование, Лайт!». Кёко терпеть не может своего бывшего мужа, а потому берёт в руки молоточек для отбивания мяса и решительно велит им убираться.

***

Две недели спустя госпожа Х пускается в бега. Ушла от мужа, шепчут соседки по этажу, ведь она беременна, а ребёночек-то нагулянный, представляете? Даже лучше — близнецы!

Ещё через четыре месяца муж госпожи Х переезжает обратно в Нагою. Полиция не допрашивает его, и так, мол, знаем, отчего жёнушка припустила, и больше Кёко не слышит о нём ни слова.

Погожим тёплым утром она видит, как Лайт выносит мусор, и приветливо окликает его, всего на секунду. Да, его двоюродный брат вернулся домой в префектуру Чиба, говорит он, и ужин в четверг — отличная идея, спасибо за приглашение.

***

27 ноября — Чертежи проекта, Проекта, готовы. Нервничаю. Незнакомое чувство, невозможно сдержать. М. всё время пытается встретиться; бесполезно. Нужно закончить. Я должен закончить.

9 декабря — Купил необходимые инструменты, превосходный металл для конструкции: в нужной мере крепкий, но не настолько, чтобы я не смог согнуть, сломать, уничтожить, если придётся. Или расплавить, да, он хорошо, изумительно плавится…

К. из квартиры 41 беспокоит шум. Ничего не поделаешь, придётся на время отложить и заняться деревом. Не забудь тесак.

19 декабря — Работал без остановки. Хочется спать. Х. (соседка, только что переехала на нижний этаж) приходила навестить.

Какие они все отвратительные, обычные, скучные со своими жалкими проблемками! У меня нет на неё времени!

Но глаза красивые, как у куколки.

25 декабря — Голова готова. Может, чересчур женственная. Ладно, неважно. Миса стучалась в дверь, сделал вид, что меня нет дома. Постепенно она забудет. Интересно было бы узнать, как там Саю, скучает ли по мне.

25 февраля — Получил белый шёлк, белый как кость. Точно такой, какой нужно. Я рад. Умение шить пригодилось — это воистину самые аккуратные стежки, которые я когда-либо делал и сделаю. Безупречно. К лету… Да.

К. шпионит за мной. Может, она работает на отца. Может, она работает на моих — . Но если у меня получится—

4 марта — У Мисы красивые глаза.

Я не могу, я просто не могу.

4 марта — Видел отца. Не открыл дверь. Скоро, скоро, о боже да пребудет скоро

6 марта — Я СДЕЛАЛ ЭТО! Не могу поверить в то, как он прекрасен.

9 апреля — Болят руки, спина, не спал несколько суток, смотрел в зеркало — улыбка не сходит с лица. Не было сил написать раньше. Поразительный успех. Лайт, сукин ты сын, гений!

И всё-таки обо мне не забыли. Снова приходила М, очаровательная дура. Получил дыню в подарок от К., вот кто не так глуп, как остальные.

Наверное, я начал ей нравиться.

30 апреля — Я не могу ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО, как они не понимают этого! Мне некуда возвращаться, позади нет ничего, впереди моё будущее, и я был прав,
он был прав. Навсегда вместе — мне хотелось заорать отцу, но через дверь это было бы ребячеством, а пускать к себе его, конечно, нельзя.

Никто не видел меня насквозь так, как видел
он. В тот раз я победил, но и проиграл тоже. Сейчас же делаю то, что должен. Остальные не понимают, и только я один знаю, я ЗНАЮ. И я счастлив, и Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ЦЕЛЫМ И НОВЫМ. ИЗУМИТЕЛЬНО.

16 мая — Пора бы и отдохнуть!

17 мая — Я всё сделал неправильно. Надо сжечь всё, надо сжечь
его, сжечь это, уехать и начать заново. Он получился совсем не таким, каким я его помню. Он вовсе не тот, каким я хотел бы его видеть: что-то пошло не так.

Всё было тихо, аккуратно. Одно движение. Она не ожидала от меня нападения, зря. Первое впечатление всегда самое верное, я ведь не понравился ей с первого взгляда. После этого перенос показался настоящей ерундой. И никто, слышишь, никто не узнает, по крайней мере целую недел— Кто я такой? Я больше не судья, не охотник — падальщик. Вор. Браконьер. Невозможно.

Мне нужно идти, он ждёт, смотрит.

Я сделал это. Я создал.


***

Лето в самом разгаре, когда Кёко видит Лайта снова. Он медленно поднимается по лестнице, согнув плечи и засунув руки в карманы (он никогда ещё не горбился так, на её памяти). Кёко кажется, что она видела его джинсы раньше — в журнале, может, на биллборде (вся молодёжная одежда в эти дни такая одинаковая). Его волосы снова отросли. Он улыбается, когда видит её, и его глаза ловят солнечный свет, тёплые, усталые.

Доброго дня, Мацукава-сан.

Кёко изумляется сама себе, когда вдруг предлагает. У меня есть фрукты — яблоки — может, тебе хочется?

Он заходит за ней на кухню, и Кёко вспоминает, что не успела их вымыть, и торопливо поворачивает кран. На третьем яблоке, которое чуть мягче, чем ей хотелось бы, по спине у неё пробегает холодок. Она хмурится, но поднимает взгляд.

Душит вздох в последнюю секунду и продолжает мыть тёмно-алое яблоко (кожица лопается и расползается под её стиснутыми пальцами), заворожено смотрит.

В окне соседней квартиры стоит кукла (конечно, не сама, её поставили, кукла не может стоять сама) — ах, нет, не кукла; куклы ведь давно нет. Это живой человек. Друг по университету? Или — верно, тот самый юноша из спальни, с которым Лайт… Двоюродный брат из префектуры Чиба.

Его лицо бесстрастно и не выражает ничего, пока он следит за ней. Он напоминает Кёко оннагата, чьё капризное, бледное от грима лицо она видела и запомнила, когда была сопливой девчонкой, цепляющейся за отцовский рукав.

Холодные глаза, окружённые чёрными ресницами, серебристо-серый у края радужки смягчается, темнеет ближе к зрачку.

Произведение искусства.


@темы: anime was a mistake, death note, гомер, мильтон и паниковский

URL
Комментарии
2015-12-01 в 23:54 

Я ксилит и я пришел плакать.
Обалденная крипота.

URL
2015-12-02 в 15:27 

Персе
третий радующийся
выйди в скайп, блеать!111
спасибо хддд

URL
   

мутабор

главная