Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
14:34 

Персе
третий радующийся
если бы я получила на свой отп такой текст, я бы помолчала :lol:. ну ок, надеюсь, чувак, который так просил этот пейринг, промолчал тоже хддд


Великое неизвестное

отбечено прекрасными как начос и мир во всё мире wakeupinlondon и ilana
пейринг: Ниар/Мелло, Мелло/L
рейтинг: pg-13
жанр: character study, разговоры с самим собой. картинкой.


Вот этот огромный дом — то место, где теперь живёт Мелло. Анфилады комнат внутри комнат, гостиные, расползающиеся в столовые, расползающиеся в кухни. Стены отделочного гипса и штукатурки над старым камнем, обвитые вокруг невозможно, фантастически огромных окон. Солнечный свет широкими мазками ложится на деревянные полы. Во время ленивых летних английских дней здесь есть лимонад в высоких запотевших стаканах (с зонтиками) — колотый лёд звякает о стенки, и Мелло может откинуть со лба влажные тяжёлые волосы и позволить холодному кондиционированному воздуху мягко осушить пот на лице.

Восемнадцать людей живут в сложном лабиринте, в чётко очерченном установленными рамками пространстве. Яблоки на кухонной стойке никто не ест, если они слегка побиты. Молоко выбрасывается в помойное ведро к концу недели. Здесь нет чёткого распределения «твоё-моё», Роджер и Куилш почему-то делятся «нашим» без сомнения, без возражения.

Слишком много пространства для восемнадцати человек.

***

Его прежний приют пропах дешёвой едой, старыми носками, едким потом десятков подростков, переживающих переходный возраст. Приют ненавидел своих воспитанников, уставал от их беспокойств и детских (и не очень) страхов, наказывал равнодушно и несправедливо.

Но дом Вамми — совсем другое место. В его спокойных окнах — свет, неяркий, но постоянный, тишина нарушается редкими взрывами смеха. Мелло растягивается на своей огромной мягкой кровати и пытается схватить сон за кончик хвоста, но не всегда получается. Он берёт подушку и стучится в соседнюю дверь — спящий Мэтт трёт глаза кулаками и зевает. Мелло пристраивается рядом, отбирает у него одеяло и спит как мёртвый.

***

Ногти Линды напоминают цветом ярко-сияющее начищенное серебро, — если бы Мелло не видел, как она красила их тремя разными лаками из маленьких бутылочек, он бы не поверил, что это — не настоящий металл. Она лежит, раскинувшись на ногах Мелло, — чертовски тяжёлая, если спросить его. Ниар читает рядом, наматывая на палец прядь своих дурацких волос, похожих на пух из вспоротой подушки.

— Наслаждаешься видом? — Линда кладёт щёку на его колено, улыбается, похожая на довольного бурундука.

— Надень куртку, — говорит ей Мелло. — Мы идём гулять.

***

Мелло голый и почти до смерти замёрзший, когда его находят, — длинные грязные волосы висят сосульками, не достающими до впадинок под ключицами, острые крылья лопаток — грязные, как он сам, грубая линия обтянутого кожей позвоночника. Ему кажется, что он молчит и послушно поднимает руки, когда его осматривают медики.

Вот что он помнит: запах озона, оседающий на языке электричеством и цветом «электрик» — в подсознании, запах горящей земли. Потрясающую прозрачность свежего воздуха. Траву. Траву под руками, обломки стекла. Спазм лёгких, когда он впервые вдыхает не пепел, не дым. Глухую, рассеянную тишину ночи, и нарастающий звон в ушах, почти колокольный. В госпитале ему дают воды, и он пьёт, пока его не выташнивает на пол.

— Где-то между пятью и семью, что ли, — он пытается угадать, когда его спрашивают про возраст. Судя по их взглядам, ответ неверный.

Он видит L до того, как видит Ниара, или Роджера, Линду, Мэтта. L сидит в полицейском управлении и листает журнал, неловко делая это одной рукой, — вторая плотно замотана бинтом, сквозь него лениво проступают багровые пятна крови. Никто не обращает на L никакого внимания, как будто он работает здесь, чего совершенно точно не может быть. Мелло не понимает, почему никто не видит, что он на самом деле — нечто неправильное. Мелло провожает его взглядом, и L смотрит на него в ответ, отворачивается и говорит что-то офицеру напротив.


***

— Нет, — говорит ему L, уезжает из приюта и не оглядывается.

Мелло тринадцать; у Мелло металлический крест на шее и адский огонь в глазах. Мелло носит мешковатые футболки с длинными рукавами, кожаные ботинки и нечитаемую улыбку. Мелло родился и вырос в приюте и сбежал оттуда — в другой приют, потом ещё куда-то (он уже не помнит), и снова вернулся обратно, словно приюты неотделимы от него — кровь не вода.

Мелло только что отшили.

Каждый год во время приезда L (иногда раньше, иногда позже, L на самом деле чертовски не пунктуален, он бы даже на свою смерть опоздал) Мелло просит его только об одном. Возьми меня с собой.

У Мелло поцарапанные костяшки пальцев и металлические пластины на сапогах. У Мелло немецкий акцент, плотный, как бергерское масло, Мелло курит сигареты, тушит их в утренних чашках чая и может послать чужую мамашу двадцатью пятью виртуозными способами. Мелло носит дурацкое прозвище, листки с «Биографией Тадео Исидора Круса» в заднем кармане и свёрнутую цепь под ремнём, и он — некоронованный король Лондона.

Только для L это всё не имеет никакого значения.

***

Они встречаются в аптеке. Мелло прихлёбывает содовую с шариком шоколадного мороженого и болтает ногами на высоком стуле за барной стойкой. Мороженщик наливает ему ещё сиропа и не берёт за это ни пенни.

— За счёт заведения, парень.

Мелло сжимает зубы, чтобы не заорать «блядь, ублюдок, сука!», сжимая в потной ладони монеты, и перестаёт дышать, пока лицо не наливается опасной краснотой. Ниар садится рядом и смотрит на него с весёлым удивлением. Мелло залпом допивает газировку и деревянно выходит, не говоря ему ни слова.

Ниар опережает его, и на детской площадке Мелло вновь натыкается на привычное белое пятно, хватает его за воротник дурацкой пижамы.

— Какого чёрта? — он спрашивает с почти веселым любопытством в голосе, от которого мочили штаны и дети постарше (так уверяет себя Мелло). — Пошёл на хер, ублюдок. Это мои качели, если ты не знал.

Он стаскивает Ниара с сиденья и с удовлетворением чувствует, как чужой воротник впивается в шею — крепкая ткань не рвётся и оставляет после себя болезненные красные отметки.

Ниар молчит, и Мелло трясёт его, не слишком бережно:

— Моё место, ты, подражала, — шипит он между каждым рывком. — Ты, дурацкая копия, сраная подделка, суррогат, — слова как-то неправильно оседают на языке, но Мелло всё равно упорно почти выблёвывает их.

— Оно... моё, — хрипит Ниар, задыхаясь и беспомощно царапая ногтями куртку Мелло.

— Но ты занял его незаконно, — обиженно произносит Мелло и прикладывает его головой о качели. Из царапины на виске почти неохотно начинает капать кровь.

— Это твоё место, и моё тоже, — спокойно говорит Ниар. Его странный, какой-то бесполый голос ужасно раздражает Мелло. — Нам придётся поделиться, — заканчивает он усталым тоном старшего брата. Потом он улыбается и аккуратно похлопывает Мелло по пальцам, которые держат его у горла. Мелло хочет сильнее сдавить его шею, на этом недоблизнеце L, до тех пор, пока Ниар не заткнётся.

Он всё-таки ослабляет хватку и вытирает о штаны руку, которой его держал.

***

Однажды Ниар притаскивает ворох карт и заговорщицки передаёт их Мелло под столом в библиотеке (Роджер закрывает глаза на сигареты, но категорически против азартных игр). Мелло переворачивает одну из них и смеётся:

— Зачем ты прячешь их? Это же не настоящие карты.

— Это Таро, — хмурится Ниар.

Он настаивает, с ними интереснее, чем с игральными, заставляет Мелло изображать с ним предсказателей будущего и с восторгом сообщает ему ужасные вещи: о его дерьмовом прошлом, настоящем, которое ещё дерьмовее, и будущем, превосходящем и настоящее, и прошлое.

— Так ты говоришь, я приговорён, что бы ни случилось?

— Прости, — неискренне говорит он.

Мелло достаёт из кармана маленькую змею и пытается заставить её укусить Ниара.

Змея выглядит больной и вялой. Ниар с интересом ждёт, пока Мелло пристраивает змеиную пасть к его с готовностью вытянутому пальцу.

— Она ядовитая?

— Не знаю, — разочарованно говорит Мелло. Змея свернулась в клубок и перестала подавать какие-либо признаки жизни. — Чёртова срань.

Молоденькая библиотекарша, подошедшая, чтобы сделать им замечание, видит змею и заходится визгом — им закрывается доступ в библиотеку на месяц, и они оба смеются как припадочные, даже Ниар.

В течение скучного месяца змея окончательно теряет цвет и издыхает. Неожиданно, но похороны стали идеей Ниара. День жаркий, и, пока они бредут на кладбище, труп змеи усыхает, съёживается и начинает ощутимо вонять. Они оба — Мелло и Ниар — ни в малейшей степени не обращают внимания на вонь, но прохожие огибают их даже по более широкой дуге, чем обычно.

— Здесь похоронен А, — говорит Ниар, тыча пальцем в большой надгробный камень. Мелло кивает и начинает копать ямку в могиле украденной ложкой. Пятнадцать минут спустя яма на могиле А достаточно глубока, чтобы засунуть туда змею, Мелло притаптывает холмик сапогом, пока Ниар монотонно читает что-то, похожее на молитву вперемешку с прогнозом погоды и кусками из «Звёздных войн».

— Я рад, что мы оба вместе в этот час нужды и потери, соединивший твоё сердце и моё воедино этой печалью, — говорит Ниар и пялится на Мелло, а потом переводит взгляд на могилу А, который повесился в большом холле приюта. Его почерневший язык высовывался изо рта, как дохлая змея, — рассказывал Ниар, и его совиные глаза не мигали при этом. — Поэтому я и придумал похоронить змею здесь. Это символично.

— Ты совсем двинулся башкой, знаешь, — одобрительно говорит ему Мелло.

До заката они играют с доской Уиджа и пытаются вызвать мертвецов.

***

Скетчбук Ниара его пугает (Мелло никому в этом не признаётся).

— Что это?

— Твоя мать.

Мелло критически щурится на рисунок чудовища, держащего в когтях разбитую кукольную голову.

— Неплохо.

Он переворачивает страницу.

— А это что?

— А это моя мать.

Гигантская сороконожка с неумело, но тщательно заштрихованными ножками ползёт по человеческому глазному яблоку, которое, кажется, ещё видит.

Мелло с треском вырывает страницу. Ниар не реагирует.

— Тебя не волнует, что я всё время порчу твоё барахло? — с любопытством спрашивает Мелло.

— Ты одержимый, — говорит Ниар. — Мне это нравится.

Мелло сворачивается клубком под восточной галереей, сжигает вырванную страницу, проклинает звёзды, карты, змей и бьющиеся сердца. Он пытается проклинать и свою мёртвую семью, но серьёзно сомневается, что боги хотя бы заметили их спокойную, почти домашнюю смерть от угарного газа.

Что же его преследует, в таком случае? Может, то, что L больше не приезжает в приют?

Мелло понимает, что с ним происходит, — даже если он считает, это не так, — читает изменения в молчании, перемежающим неловкие, страстные (со стороны Мелло) ссоры с L, в том, как Мелло дышит гораздо тяжелее, чем обычно, в его присутствии. Читает их в тихой мучительной боли где-то в животе, в числе шагов, на которые он отстаёт от Ниара, — следовательно, от L, — всегда где-то на краю их общей тени. Читает в тех редких встречах, когда их пути пересекаются и неожиданно между ними нет тяжёлой тишины, а есть оживлённые (со стороны Мелло, но тем не менее, тем не менее…) споры и тайная общность, делающая их целым. Мелло скучает. Мелло не знает, что делать, что думать.

***

Ниар всё ещё блядски пугающ и дьявольски вежлив. Он улыбается, делится своими игрушками с самыми маленькими, помогает отстающим с домашней работой. По-прежнему носит белую рубашку, но меняет синие джинсы на какие-то пижамные штаны, отчего сходство с L почти исчезает.

Мелло покрывается на солнце медовым загаром, не ходит на занятия и возвращается в приют по вечерам с кусками крови и чужого мяса на рукавах чёрных футболок.

Однажды Ниар открывает альбом и отдаёт ему рисунок — портрет Мелло, выполненный карандашом, поразительно точный, — как могла нарисовать только Линда: великолепная техника и ни грана фантазии.

— Сувенир, — говорит Ниар. — Я подумывал послать его L или Кире, но был занят.

— Хочется вырвать тебе кишки и обмотать вокруг шеи, как рождественскую гирлянду, — говорит ему Мелло, но уже не швыряет об стену, как раньше.

Ниар хохочет так громко, что сгибается пополам.

Мелло пытается сказать ещё что-нибудь, грозное, но машет рукой и замолкает, когда вкус лицемерия на языке становится невозможно игнорировать.

Иногда он останавливается у спальни Ниара и замирает, но потом идёт в свою комнату и сворачивается на постели калачиком — чистые простыни пристают к коже похуже грязи из разорённых им могил (от скуки). Если бы Ниар был бы с ним в этой комнате, он бы согласился, что старые привычки умирают тяжело.

Когда они наконец целуются, это потрясающе горячо и так же потрясающе глупо.

— Я, — говорит Мелло, чуть задыхаясь, — а, чёрт, не могу.

Он отталкивает Ниара (тот скатывается с Мелло и с неохотой убирает руку с его задницы).

— Почему нет? Я не ревнив. Можешь страдать по L сколько хочешь, мне всё равно.

Мелло серьёзно сомневается, что Ниар способен делиться — они много месяцев провели вдвоём, связанные, как сиамские близнецы сквозь время. Но молчит, и Ниар снова ложится между его бёдер, целует его живот сквозь рубашку.

— Всё равно что смотреть на инцест, — говорит Линда сквозь набитый печеньем рот. Она сидит у кровати, скрестив ноги по-турецки, и с интересом и лёгким отвращением, не отрываясь, смотрит на них.

— Мы тебя как бы не звали, а, — отвечает Мелло, пока Ниар делает своим ртом что-то совершенно… да, это, вот так, господи.

— Мне скучно и больше некуда пойти. Придурки, — Линда перекатывается поближе, роняя печенье и чертыхаясь. Ниар фыркает, а Мелло неожиданно понимает, что больше не одинок.

***

— Я думаю, теперь тебе нужно меня развлекать, — Мелло со вкусом вгрызается в яблоко, откинувшись на кожаную куртку, расстеленную на земле. — Расскажи что-нибудь жуткое.

— Слишком хороший день для мрачных историй, — отвечает Ниар.

«Это верно», — думает Мелло. Воздух отливает синим у самого края периферического зрения, тени чёткие до хруста и чёрные-чёрные. Ясные дни в Англии не редкость, но такой чистый горизонт они видят нечасто. У Мелло слезятся глаза, даже в полутени дерева, и на секунду ему хочется вернуться — куда? ему некуда возвращаться — в спокойное неяркое прошлое.

— И что теперь, страшные истории можно рассказывать только в «тёмные и бурные ночи»? Отъебись, Ниар. Нет, лучше расскажи что-нибудь.

Яблочный сок жжёт ранку на внутренней стороне губы (Ниар не слишком хорошо целуется — пока). Мелло прижимает к ней кончик языка. Не то чтобы он испытывал удовольствие, но эта острая, переходящая в серебристое боль в самое сердцевине нежной уязвимой плоти служит внезапным напоминанием о хрупкости тела, ненадёжной оболочки души. Мелло размышляет, есть ли душа у L. Он не уверен.

Острый, знакомый привкус крови даже приятен — кровь следует за Мелло везде, куда бы он ни пошёл, проливаясь щедро, с запасом.

Ниар приподнимается на локтях — его пижама испачкана травянистым соком, таким же зелёным, как свежее яблоко под крепкими зубами Мелло.

— And honoured among wagons I was prince of the apple towns, аnd once below a time I lordly had the trees and leaves… — внезапно говорит Ниар и замолкает.

— Что это, Шекспир?

— Томас Дилан.

— Какая, нахрен, разница.

— И как монашки только смогли отпустить тебя, такое сокровище.

Мелло вспоминает свои полгода в католическом приюте, где оторопевшие монахини быстро оправились от шока и перестали называть Мелло «божьим чудом и маленьким умницей», когда он нассал на туфли матери-настоятельницы. Он знал, что предназначен для великих дел, а не для того, чтобы стать медбратом больнички под эгидой монастыря, вправлять сломанные кости и сражаться со старческими пролежнями. Это знание сидит в нём глубоко, как кости, кровь, как дыхание, — поэтому, когда в его жизни появился L и монахини сделали не вполне искреннюю попытку оставить его у себя, Мелло уехал и ни разу не оглянулся назад.

Ниар смотрит на него с улыбкой, накручивая волосы на палец.

— «Принц яблоневых городов». Тебе подходит.

Они молчат.

— Ты не хочешь рассказывать мне историю, потому что она плохо заканчивается? Никаких «долго и счастливо»? — Мелло переворачивается на живот и кладёт подбородок на сложенные руки. Бледный свет омывает его лицо, и он снова щурится.

— Ни разу на всём протяжении жизни людей ни одна история не заканчивалась хорошо, — говорит Ниар, приподнимая бесцветные брови. — Сам подумай. Конец подразумевает смерть.

— Может, конец и сам по себе не так уж плох. Всё лучше, чем продолжающая бесконечная ерунда. Как в твоих комиксах, когда основной злодей мёртв и на его место выпрыгивают злодеи помельче. — Мелло как наяву видит L, каким запомнил его в детстве, в полицейском участке — воспоминание, как часто прокручиваемая плёнка, выцвело и истёрлось по краям, утеряло насыщенный цвет, — но оно всё равно много ярче того, что он переживал в жизни.

— Истории о людях, — Ниар говорит отчужденно, пробегаясь вместе со своими воспоминаниями по аллее памяти. — Что ж. Люди умирают.

Мелло доедает яблоко. На горизонте закатывающееся солнце начинает разбиваться о далёкие здания.

— Нгдзбваааюу, — изрекает он с полным ртом. — Иногда я забываю, что ты гений. Просто потому, что люди умирают, не значит, что история заканчивается. Совсем не заканчивается.

Мелло по-прежнему презирает Ниара и, наверное, слегка ненавидит. Но всё же неизменно возвращается к нему — в темноте Мелло находит его спальню, и их шёпот кажется таким громким, что трескаются каменные стены, секреты — ужасные, выдуманные, настоящие, почти потерянные в звуках общей тишины — рассказываются в изгиб чужой шеи. Тайны и грандиозные планы, которые разворачиваются перед ними во тьме, места, которые они посетят, люди, которых они узнают и которые узнают их, и Мелло увлекается и говорит о чём-то невозможном (даже для них), и Ниар в темноте касается его руки и советует не особенно мечтать, а то всякое может случиться.

Всякое, в конце концов, и случается.

***

В ту самую секунду, как Роджер говорит, что L мёртв, вечность для Мелло неожиданно заканчивается. Время останавливается совсем, и, когда вновь начинает отсчёт, секунды бегут так быстро, что он не может отделить их одну от другой — мгновенно превращаясь в минуты, в дни, в месяцы, пока сама концепция времени не становится бессмысленной, бесполезной — и сама она лишь напоминание того, что настоящее, стоит лишь его осознать, сразу же отходит в прошлое, а любое путешествие кончается смертью, как Ниар и говорил тогда, и нет никакого пути после — только неправильная смерть, не подчиняющаяся естественному ходу времени, давящее своей внезапностью осознание природных процессов. Столько потенциала — потеряно, столько надежды — перемолото между равнодушными шестернями.

Мелло не может заснуть. Мелло видит сны наяву, как только его немигающие глаза окружает тесная тьма спальни, когда мысли внутри его головы начинают жить отдельной жизнью, и всегда в тот самый момент, когда он думает, что может быть, может быть, он не заснёт или проснётся до того, как тело мёртвого L упадёт на землю. Он знает это, чувствует, как его подсознание выворачивает себя наизнанку, когда сны выдыхаются, и внезапно его тело свирепо выдёргивает Мелло из обломков бессознательного, заставляя давиться реальностью глоток за глотком, ощущать невидимую шрапнель, застрявшую где-то внутри него.

L — стихийное бедствие, сила природы, катастрофа. Смертельная утечка топлива на высоте четырёх тысяч футов, человеческий детонатор, полный гнева, и страсти, и разума, и какого… какого хрена, какое право имеют они все быть такими мягкими и сонными, живыми, когда L мёртв? В такие моменты, Мелло выясняет на опыте, лучше всего двигаться. Просто встать и начать тратить бесконечную ночь. Разобрать книги в алфавитном порядке, дважды перешнуровать старые кеды, валяющиеся в дальнем углу шкафа, — всячески поддерживать нервную работу тела, чтобы беспорядочная нить мыслей не отклонилась от курса к тёмно-синему кулаку японского неба, под которым погиб L.

Перед тем, как чёрное затишье полночи разворачивается над городом, Мелло садится за стол и щёлкает выключателем лампы. Сегодня мысли в его голове выстроились в идеальном порядке, важные и нужные мысли — все они глодают его кости изнутри, умоляя о том, чтобы он высказал их, произнёс вслух, словно неизменность языка позволит им обрести жизнь вне Мелло. Если бы был один-единственный момент, одно зерно песка, которое Мелло может выбрать из целого моря и сохранить со всей определённостью и знанием будущего, это было бы, безусловно, воспоминание: его рука на плече L, липко-сладковатое послевкусие от сигарет Мэтта в воздухе, Ким Новак с экрана старого телевизора просит о чём-то неразборчивым умоляющим шёпотом, пока лунный свет бьёт Мелло в глаза, и L рядом разбирает диктофонные записи, изредка рассеяно поглаживая его по волосам.

Напоследок Мелло крадётся к спальне Ниара — они падают в кровать, коротко обрезанные ногти Мелло на гладкой спине Ниара, а на следующее утро Мелло уходит из приюта, прочь. Вкус медных пенни на языке остаётся дурным напоминанием.

— Это моя миссия, — он говорит Ниару. — Отомстить за L. Моё созданное чужими руками предназначение.

— Не говори ерунды, — кривится Ниар. — Тебе ещё и четырнадцати нет. — Он царапает доски деревянного пола, умоляет, рисует сложнейшие логические цепочки на желтых клейких листках, что-то горячо втолковывает ему, но всё бесполезно — Мелло твёрдо стоит на своём, теперь он — мститель-одиночка, l'enfant prodige.

Угрюмый тёмный объездной путь Бэдфорд Роу, обсаженный деревьями и приглушённый тенями, — грязная закусочная, химчистка, выдыхающая нафталиновую вонь и затхлый запах не совсем чистоты, пёстрый лоскутный магазинчик, окопавшийся в доме, который с безнадёжной бравадой пытается выдать себя за архитектурный памятник эпохи Тюдоров.

Мелло не задерживается там. Это его город, и он почти ощутимо тянет Мелло за шкирку, не желая отпускать от себя. Мелло уворачивается от уличных торговцев, проходит мимо паба с очередным гусём на вывеске, поворачивает за угол, и снова вниз, и это Холборн, конечно, что ещё может быть, — Мелло наизусть знает эти места. Они приезжали сюда с Мэттом, давно-давно, шатались, пьяные от густого воздуха. Хай Холборн бежит на восток, серые стеклянные окна, пустые: конец недели; Сити и его спутники замолкают, как только подкрадывается пятница. Сейчас здесь только ветер, который гонит целлофановый пакет вдоль разделительной на пустой дороге (красиво), прозрачные двери, оскалившие свои блестящие замки против Мелло и его сгорбленной тени, отражённых под выцветшим полуденным солнцем.

За бетонными стенами есть места старше, интереснее. Грей Инн к северу от него, Линкольн к югу.

Мелло думает о том, что происходило здесь сотни лет до того, как он родился, — танцующие на улицах медведи, публичные дома с раскрашенными шлюхами, зазывающими клиентов, бомбы, падающие с тёмного грозового неба, уничтожающие в пыль древние границы, пережившие века. Дерево на дерево, стекло на бетон на сталь, пролёт на пролёт.

Флит-стрит. Чэнсери Лэйн с призраком Винсента Гилмора; подземка приглашающе расстилает перед ним ступени. Он может спуститься вниз, к туннелям, к лабиринту под кожей города, к Сентрал Лайн, красной, как кровь. Мелло думает, не посетить ли ему Британский музей, а потом пустить себе пулю в лоб. Снова Флит — когда-то здесь была река, закопчённая, лишённая блеска, теперь упрятанная в трубы подальше от чужих глаз, чёрная овца в семействе Темзы. А вот церковь, моложе, чем выглядит, большая редкость для Лондона. Сюда он ездил с Линдой (она тщательно зарисовывала витражи, от старательности зажав кончик языка белыми ровными зубами). Наверное, крипта до сих пор лежит в руинах: слишком дорого и слишком опасно её восстанавливать. Старая чумная яма там, внизу, разверзла зловонную пасть после бомбёжек сорокового года, лорды и святые отцы сброшены вниз, осколки их костей в любовном объятии мешались с костями проституток, нищих и речных мальчишек.

Холборнский виадук прямо перед ним, а Мелло беспомощно топчется на берегу, не в силах пересечь мост. Ему хочется утопиться, поэтому Мелло срывается на бег, прочь от искушения, врывается на Фэррингтон стрит — это Лондон, и никто не обращает на него никакого внимания. Он отчаянно желает, чтобы река побежала за ним, вырвалась из своего каменного берега и смыла бы всё прочь. Наводнение, после которого не будет тишины в кабинете Роджера в паузе между «L погиб» и криком Мелло, не будет предательства, не будет страха, не будет сомнений, только холодная серая вода и одинокие стены, поднимающиеся из руин его некогда тайно любимого города.

***

Его шаги разбиваются, острые и непрочные, о замёрзшую землю, где пустота лежит с сосновыми иглами и глинистой почвой леса. Каждый хруст льдинок под ногами проходит сквозь него дрожью.

Вокруг тишина, пустое одиночество ветра, дующего сквозь деревья, и его собственное сорванное дыхание. Стук сердца дисгармонирует с нетвёрдыми шагами. И всё же Мелло чувствует, как призрак L следует за ним, — его молчаливое присутствие как дуновение мёртвого воздуха на затылке. К тому моменту, как Мелло набирается смелости, чтобы обернуться, солнце уже едва переваливается через горизонт и изнурённо продирается сквозь ветки. Он один. Чем дальше Мелло уходит от города, тем меньше человеческих следов ему встречается. В конце концов Мелло идёт сквозь чистый нетронутый снег. Ветер вырисовывает узоры, похожие на волны, на замёрзшей земле, присыпанной снегом. Похрустывание под его ботинками превращается в ритмичный фон, Мелло перестаёт его замечать. Тишина здесь входит в его сознание — заговорить сейчас значит осквернить что-то святое. Небо такого чистого тёмно-синего цвета, какой он видел только в рекламных буклетах. Мелло не знает точно, куда идёт, хватает и того, как холодный воздух приятно и колко врывается в лёгкие при каждом глубоком вдохе. Он греет руки в карманах, потому что забыл перчатки где-то в Стокгольме, или в Новой Шотландии, или их украли в Бомбее. Мелло не знает, почему Лос-Анджелесский квест и славное братание с бандой отморозков Рода Росса занимают у него так мало времени. Может, потому что везде требуются люди, которые знают, как обращаться с оружием, и которые обращаются с ним, не болтая языком, и имеют достаточно мозгов, чтобы взять деньги и исчезнуть без лишних вопросов. Если вдруг Мелло позволит себе отвлечься — рядом всегда есть призрак L, который затащит его обратно своими тяжёлыми, тёмными глазами и синими губами, — говорят, у тех, у кого проблемы с сердцем, и кончики пальцев тоже иногда синеют. Ха.

Однажды он приезжает в Японию — просто осмотреться.

— Не делай этого, — предупреждает его L. В голосе слышны умоляющие нотки, какой-то задетый и надсадно звучащий обнаженный нерв, и на секунду это делает его почти живым. — Я знаю, о чём ты думаешь.

— Конечно, ты знаешь, ты же фрагмент моего воображения, в конце концов.

— Ты не должен этого делать.

— Ты сам знаешь, что должен.

Мелло откусывает от шоколадного батончика (в Японии совершенно отвратительные сладости) и смотрит, как Ягами Саю покидает дом — свежая, юная, уверенно перебегающая через лужи от прошедшего дождя.

***

L стоит в паре футов от него. От него пахнет чем-то острым, вроде осенних листьев, уже начинающих гнить. Мелло почти оборачивается, чтобы увидеть его бледное лицо, но вместо этого смотрит на экран, где торопливо бегающие окружности концентрированных кругов отмечают место приземления ракеты, которая должна принести им — ему — Тетрадь.

***

Он оценивает себя в зеркале, чувствуя под пальцами твёрдую прохладную обложку Тетради, обнаруживает у себя три седых волоска (ему девятнадцать), вспоминает своего отца, который поседел к тридцати до серебристо-стального. (Мелло не помнит отца, но в его воображении с каждым годом семья становится всё продуманнее и продуманнее.) В местной аптеке Мелло берёт краску для волос — платит наличными, затем грабит несколько домов в богатом районе по соседству. Покупает открытку, дешёвой золотой ручкой рисует на обороте глазные яблоки, пишет жирными буквами «Хотел бы я УВИДЕТЬ тебя снова» и отправляет её Ниару.

***

Под прицелом Ягами Соичиро Мелло почти с любопытством взрывает всё вокруг — жечь было наслаждением. Боль от ожогов — ничто. Мелло и ожоги старые друзья, давние знакомцы, всё равно что приветствовать друга после стольких лет разлуки.

Во рту вкус отбеливателя и огня, знакомый с раннего детства. Мелло облизывает губы и пытается молиться деве Марии, как молился Ниар в тот жаркий, жаркий день, но святые слова испачканы беспомощным «сука», «дерьмо» и «сволочи».

— В паре миль к востоку отсюда есть автозаправочная станция. — L в его воображении выглядит ещё бледнее обычного, усталый и поникший, тусклый. — Ты знаешь. Вы проезжали мимо неё вместе с Ягами Саю.

Огни автозаправки холодно мерцают. Кредитка в кармане окупает стакан кофе, упаковку бинтов и аспирин, и хотя молоденькая продавщица боязливо косится на его ожог, она всё же советует мотель неподалёку. Мелло решает скоротать остаток ночи у дорожной развилки, подстелив под спину куртку, в ожидании, что боль чуть притупится. Темнота вокруг него вздыхает голосом L.

***

Мелло думает о том, что делать дальше, спешит через Адриатику в Венецию, затем в Баварию. Он не может найти утешения ни в объятиях проституток, ни в шоколаде, ни в выпивке. Он идёт дальше, один, но не совсем. Иногда он болтает с L, иногда они не произносят ни слова на протяжении многих дней. Однажды они говорят полтора часа без остановки, прежде чем Мелло понимает, что по ролям разыгрывает давний разговор с Ниаром, до мельчайших деталей сохранённый его въедливым сознанием.

Иногда он задаётся вопросом, не сошёл ли он с ума, и если да — имеет ли это хоть какое-то значение? Мелло валяется на кровати занюханного мотеля где-то рядом с нигде, L сидит рядом, тёплый и почти настоящий, но не совсем. Этого достаточно, чтобы жаркое пламя гнева внутри переплавилось в ярость — Мелло позволяет ей перетечь в лёгкие и сдавленно рычит.

***

Мелло не помнит, когда увидел его впервые, — просто однажды ему говорят, что L умер (погиб, убит, казнён), и спустя пару дней или месяцев Мелло замечает его, сидящего на софе и болтающего ногой, с интересом изучающего обстановку. На улице кошка разбивает лёд в луже, чтобы попить, изморозь нарастает на окнах, как глазурь.

L совершенно не похож на себя, как будто всё человеческое ему чуждо. Он очень молод. Он напоминает птицу.

Мелло не в состоянии идентифицировать его, не может понять, где кончается воздух и начинается тёплая кожа L. Он исследует L со всех углов, прикасается к нему, не в силах размышлять трезво, как может Ниар.

И всё же L живёт именно в нём. Не в Ниаре.

— Ниар будет несчастлив, когда ты умрёшь, — говорит L, читая его мысли (они у них одни и те же).

— Почему?

— Потому что он считает тебя своим другом.

— А ты скучаешь по своим друзьям?

L думает над этим, нахмурив брови.

— Нет, — он говорит наконец. — Я не думаю, что кто-нибудь в целом мире нравился бы мне настолько, чтобы я мог назвать его своим другом.

— Но кому-то ты нравился всё равно, — говорит Мелло осторожно и смотрит в сторону.

— Почему?

— Может, ты был хорошим человеком и делал хорошие вещи.

— Делал. Но только потому, что был должен.

— Может, ты очаровательно хмурился, когда думал. Может, ты играл на фортепиано, может, ты был превосходным учителем, может, ты растил кого-то и вдохновлял, хотя сам того не понимал и… — Мелло сбивается. Делает вдох и закрывает глаза. — Иногда не существует причины, по которой люди становятся друзьями. Просто развивается взаимная склонность. «Структурная близость», как музыкальный резонанс. Или вы создаёте между собой стройную доктрину общих взглядов, систему взаимодействия, настолько личную, что никто больше не может повторить её.

— Нет, — жёстко говорит L. — Никаких общих взглядов. Я вообще не заинтересован в других людях. Не думаю, что я сформировал твоё взросление, Мелло. Ты делишь общие взгляды, но не со мной. Со мной — никогда.

***

Мелло с лёгким любопытством смотрит на мир, который медленно разваливается под его ногами, больше не часть него, — но не способный окончательно освободить себя от его удушающей хватки. Мелло забыл себя в кабинете Роджера несколько лет назад — это даже удивительно, сколько может существовать человек без жизни. Воспоминание о его неудаче грызётся внутри его черепа — сорок дней он лежит в бреду. Ожог воспаляется. Потом Мелло выздоравливает, безрадостно и равнодушно. Он спит, и спит, и спит, звёзды из гелия, углерода и водорода вертятся над головой (на картах Таро тоже были звёзды, только обладающие божественным разумом и волей, как это было давно). Человек с чёрными волосами сторожит его сон.

Утреннее солнце, падающее сквозь жалюзи, будит его вернее, чем любой будильник. Сонный Мелло вываливается из кровати, кутаясь в одеяло, лениво срывает старые повязки, идёт в душ, внимательно изучает ожоги в зеркале — пальцы осторожно прикасаются, словно пробуют на вкус иззубренные края ран, проверяют медленно вытекающее тепло заражения, пропуская синяки и царапины. Он пьёт чёрный и сладкий кофе, выбирается в тот бардак, который гордо рекламирует себя как «Лучшая китайская еда на вынос в городе Ангелов», заказывает больше, чем нужно одному (потому что Мелло даже в эти тёмные дни остаётся оптимистом, и симпатичная пухлая китаянка на кассе улыбается ему со значением, а не так, как будто видит его каждый день), и проводит остаток дня над счетами мёртвого Росса, капая утиным соусом на эмблему документов Дойче банка, — бывший мафиози, хранящий томмиган на кухне рядом с мукой грубого помола, как нечто само собой разумеющееся. Он думает о человеке, которым когда-то был, и о человеке, которым стал, — при наложении друг на друга контуры расплываются и также невозможно различить, где кончается прежний Мелло и начинается новый.

Мелло откидывается на спинку стула, трёт глаза пальцами, закидывает ноги на бумаги мертвеца и спрашивает себя, когда же всё пошло совсем не так, как он планировал.

Он листает газеты, просматривает журналы — которые он не читает так долго, что забывает, зачем вообще продлевает подписку, игнорирует кричащие чёрные буквы заголовков, потому что и так знает, о чём они говорят, Кира, Кира, Кира, финансовый дефолт, Кира. Вместо этого он читает о спортивных матчах, о старушках, открывших в себе дар к писательству, старомодные святочные истории о детях, которые раскрашивают стены своей школы в ночное небо, полное лун; о тех крошечных вещах, что теряются в потоке новостей о Кире или о Мелло — так или иначе.

Его дом чище, чем был при покупке, ожоги подсыхают и заживают, синяки бесследно растворяются в ничто, как будто их и не было. Эта мысль почему-то успокаивает его вечерами.

Комфортная нормальность окружает его плотным коконом.

Проходят недели. Постепенно Мелло начинает жить как все — он ходит по делам, закутавшись в ветровку, перестаёт слышать пьяные предсказания бездомных пророков, не различает монотонные голоса новостных сводок — очередная смерть, смерти, изнасилования, пропавшие дети. Мелло становится ещё одним лицом в толпе, частью равнодушного моря людей, которое прокатывается по миру, не обращая на него никакого внимания.

Он забывает об автомате на кухне. Глядя в зеркало, он посвистывает, аккуратно брея выжившую половину лица. Он не вспоминает о том, что было, он не думает о том, что будет, пока не наступает день, когда нити из прошлого сплетаются воедино, витки переходят в себя, образуя идеальную логическую ленту. День начинается как обычно, но кончается сном — приветом-воспоминанием из далёкого, далёкого прошлого.

***

— Какого хрена! — ребёнок кричит по-немецки, слюна и кровь вылетают у него изо рта при каждом крике, на почерневшем от копоти лице ярко блестят дикие глаза. — Я ничего не сделал, ты, кусок дерьма, отпусти меня немедленно, ничего! Ничего не делал!

Мальчишка царапается и вырывается из рук, пальцы цепляются за белую (уже не такую белую) ткань футболки с длинными рукавами; пытается сбежать, задушить врага и прыснуть в кусты. Он борется за превосходство, одичавший, гневный, воняющий страхом и дымом. Пытается дать ему коленом в пах, L вздыхает, подставляет бедро и прижимает его к земле — он же ещё ребёнок, легче, легче.

— Лежи спокойно! — орёт какой-то молоденький полицейский рядом, пока L неприятно сужает глаза на сочный звук, с которым голова беснующегося мальчишки соприкасается с твёрдой землёй. — Парень, лежи спокойно, мы хотим помочь!

— Да пошёл ты! Да пошли вы все! Я ничего не сделал, говнюк! — мальчишка визжит. Обезумевший от страха; широко распахнутые глаза стекленеют, зрачки огромные и занимают всю радужную оболочку. Его кожа под слоем грязи покрыта синяками, в том числе и от пальцев L; жёлтый, на глазах наливающийся пурпурно-синим. Они напоминают L картины абстракционистов, к которым он питает слабость, или, может, бесконечность фракталов, леопардовый принт на дешёвых женских сумках. Он не уверен. Мальчишка хнычет. Сколько ему лет, кстати? Девять? Десять? L не может определить точно — ребёнок болезненно худ, на сгибе локтей видны следы уколов.

— Сэр, я сейчас приведу ребят, они помогут… — обеспокоенно говорит L полицейский, отворачивается, и в этот момент мальчишка задирает голову и впивается в нежную мягкую плоть между большим и указательным пальцем L. Его зубы сжимаются, как у животного, L издаёт негромкий вскрик, но не ослабляет хватку. Выпрастывает другую руку из-под лежащего мальчишки и засовывает пальцы ему в рот, разжимая челюсти.

— Прекрати, пожалуйста.

Мальчишка наконец теряет сознание — как только на них обоих падает тень, чёрная, как ночь, чётко и страшно обрисованная заревом догорающего дома.


Мелло просыпается и вспоминает.

L сидит на полу, подперев голову кулаком.

***

Телевизор включён, но вместо этого Мелло слушает звук работающего душа в крошечной ванной. Его глаза закрыты, голова покоится на плоской подушке. Мелло знает, что ему нужно принять душ, но он слишком устал. Может, позже.

— Выключить свет?

Мелло пожимает плечами.

L садится на край его кровати. Мелло поворачивает голову и смотрит на тень под ключицами L, пока тот следит за происходящим на экране. Мелло почти засыпает, когда L говорит.

— Мелло, что происходит? Я знаю, мы очень долго не разговаривали, но я не помню, чтобы ты когда-нибудь был так от меня… далёк, — задумчиво произносит L.

— Думаю о том, чтобы вернуться в Японию. Нужно поболтать с этой сисястой проповедницей Киры, Киёми.

Мелло может различить профиль лица L, который неясно выделяется на фоне света пожара на экране телевизора, — особенно когда L залезает на кровать глубже, так, что его колени почти касаются руки Мелло, лежащей на простыне.

— Я говорил с людьми Росса, теми, которые остались. Мне придётся делать это в одиночку.

Мелло устраивается рядом с ним — как будто ему снова десять и L приходит, чтобы рассказать что-то захватывающее на ночь, а Мелло слушает его с широко раскрытыми глазами, — но это больше не Лондон, L не грызёт чупа-чупс, не делится с Мелло шоколадом, не треплет его по голове.

L берёт его ладонь в свою, проводит пальцами по сильному худому запястью.

— Зачем, Мелло?

— Потому что ты здесь. А не там, где ты должен быть, там, где ты должен быть, живой. Ты спас мне жизнь тогда, в детстве. Я вспомнил. Я… вспомнил.

— Сколько ты будешь воевать? Один?

— Я не знаю, — шёпотом говорит Мелло. Он ощущает, как убыстряется его пульс под пальцами L.

— Из нас получилась бы хорошая команда, — говорит L. — Как ты думаешь, почему я тогда отказался брать тебя с собой? Хотя знал, что вместе мы можем победить?

Мелло сглатывает, прежде чем ответить.

— Я не знаю.

— Я охотился на массового убийцу. Я не хотел, чтобы вы пострадали. А чего боялся ты?

Мелло чувствует, как его сердце бьётся. Ладонь под пальцами L становится влажной от пота.

— Боялся, что разочаровал тебя. Разочарую тебя.

— Мне не стоило оставлять тебя одного.

Его губы едва двигаются, когда он произносит это.

— Ты слишком ко мне привык.

и это

— Надо было всё-таки взять тебя с собой.

и это

— Я всегда хотел, чтобы бы жил.

и это

— Ты никогда не сможешь меня разочаровать.

***

— Не люблю коммерческие рейсы, — Мелло закидывает на плечо сумку и встаёт в очередь. В левой руке он держит стакан с растворимым кофе из автомата, в другой — телефон. — Очередь могла бы быть и поменьше.

— Ты так страдаешь, наверное, — меланхолично замечает L. Он стоит босиком на блестящем плиточном полу аэропорта, но совершенно не чувствует холода.

— Я знаю, — хмыкает Мелло, сминает пустой стаканчик и кидает его в урну. — Увидимся?

— Думаю, что нет, — говорит L. — Я рад, что ты решил жить, Мелло. Привет Роджеру.

***

Мелло выходит из аэропорта и вдыхает влажный ночной воздух. Вчера в Англию вернулся Ниар, и Мелло уже опаздывает на встречу с ним и его неугомонным штабом, который спит и видит, как бы поймать Киру. Мелло думает, что осталось самое сложное, но это продлится недолго.

Он арендует неприметный зелёный седан (чёрная кожа, кресты и байк остались в прошлом), едет вдоль знакомых и в то же время незнакомых улиц. Думает об автомате, который по-прежнему лежит на рецептах домашнего маринада в его уютном доме в Лос-Анджелесе, думает о картах Таро, веером рассыпанных перед ним, о том, как Ниар смотрел на него, когда думал, что Мелло не видит; о том, как они дышали в унисон ночью, распластавшись на кровати среди игрушечных паровозов и шоколадных обёрток. Он думает о пожарах. Думает о храбрости, об ответственности, о решимости.

Нэйт Ривер и Михаэль Кель, Мелло и Ниар: объединённые общим делом, мыслями и непроницаемыми лицами. Даже их имена на вкус становятся почти одинаковы. Короткое «и», ласкающее язык «лл», «эр» на конце — прорычать, когда Ниар заходит слишком далеко. Мелло с его огнём в глазах, огнём в сердце, огнём на лице — прошедший полмира в поисках мести и нашедший только такого же искателя, как он сам.

Может, вместе они найдут что-то ещё. Что-то совсем новое.

Ниар ждёт его сразу за воротами, сидит на траве и читает книгу, вертит между пальцев прядь волос.

— Я знал, что ты опоздаешь. — Ниар с любопытством касается его шрама, пальцы прохладные и осторожные, как вода.

— Пойдём домой, Мелло?

— Да. Мне давно этого хотелось.

Я бы хотел пойти с тобой.

— Отлично, — Ниар улыбается и опускает руку. — Есть много людей, с которыми я хочу тебя познакомить...

Позднее солнце превращает облицованные мрамором стены в драгоценные камни и плетёт кружева из каменных карнизов. На секунду Мелло прикрывает глаза — ему кажется, что у дороги нет конца, как будто она продолжается в бесконечность, река света, которая становится всё шире и шире и проливается водопадом в океан, а потом он моргает и видит, что это только приют, старый, знакомый до последнего кирпича. Ниар ждёт его чуть впереди, терпеливо и спокойно. Мелло быстро догоняет его. Холодный август довлеет над всем, в траве слышен хруст птичьих косточек и постукивание насекомых. Тёмно-синие глаза Мелло в упор смотрят на Ниара, и вокруг больше никого нет. L ушёл — если он когда и существовал вне его воображения.

Вселенные сближаются где-то внутри него, горят в его замкнутых цепях, как зажжённые свечи, ему больно и хорошо в одно и то же время. Он знает, что выживет, выкарабкается, выдержит и потом не оглянется на прошлое, ни разу.

Девушка с такими знакомыми светлыми волосами выглядывает из окна и приветственно машет им, и Мелло идёт вперёд, свободный, свободный, свободный.

@темы: death note, anime was a mistake, гомер, мильтон и паниковский

URL
Комментарии
2015-12-06 в 00:16 

pennydreadful
Она шагает по воздуху.
если бы я получила на свой отп такой текст, я бы помолчала Зря! В нем чувствуется больше любви к L, а не к Ниа, но от этого не уйти) И он хороший, но необычный.

2015-12-06 в 13:54 

Персе
третий радующийся
в нём нет никакой любви к ниару, джаст бикоз её нет в природе :lol:
спасибо ))

URL
   

формайл с цереса

главная